Страница 110 из 174
- Даром что небольшой, - подхватили в толпе, - а монахи молодые, здоровецкие!
- И оба монастыря на заливных лугах покосы имеют, - продолжал старик. - Покосы у них рядышком. А наш, крестьянский, впритык с монастырским... покос-от.
- Впритык, впритык, батюшка, - снова подхватил народ. - Вот этак ихние покосы, а этак наш.
- На нашем одни девки с молодыми бабами робили, да на придачу старики, а парни-то да середовичи быдто одурели, все в бунт, в мутню ударились: кои в твою армию вступили, кои по уезду разбрелись помещиков изничтожать...
- Изничтожать, изничтожать лиходеев-бар, согласуемо царского, твоей милости, веленья! - шумел народ.
- И вот слушай, царь-государь! - клюнув ястребиным носом, громко сказал старик и покосился на только что приведённого людьми гладкого монаха, стоявшего поодаль. - И как заря вечерняя потухла да стала падать сутемень, бабы с девками домой пошли. Глядь-поглядь: за ними краснорожие монахи бросились, женщины от них ходу-ходу, монахи за ними дуй, не стой... Мы кричим: "Бабы, девки, лугом бегите, луговиной!" А они, глупые, к кустарнику несутся... Они к кустарнику, монахи за ними, как кони, взлягивают, гогочут...
- Догнали? - нетерпеливо спросил Пугачёв, пряча в усах улыбку.
- Нет, что ты, батюшка! - отмахиваясь руками, в один голос откликнулась толпа. - Наши молодайки на ногу скорые, а девки того шустрей... Убегли, убегли, отец. Все до одной убегли! Да их на конях надо догонять...
- Царь-государь, - опять заговорил старик с ястребиным носом, положи запрет монахам, чтоб напредки не забижали наших жинок-то... Вот он, царь-государь, пред тобой этот самый игумен того монастыря. Его монахи-то охальничали, его! - и старик строптиво взмахнул в сторону смиренно стоявшего гладкого игумена. - Отвечай, отец Ермило, чего молчишь?
- Не мои монахи, - потряс головой игумен, охватив руками тугой живот и устремив к потолку хитрые масляные глазки. У него загорелые пышные щёки, между ними задорно торчит красный носик пуговкой, на скулах и подбородке реденькая, словно выщипанная, тёмная бородёнка.
- Как так - не твои! - зашумели крестьяне, надвигаясь на игумена. Так чьи жа?
- Не мои монахи...
- Ну, стало быть, твои, отец архимандрит, твоего монастыря.
- Нет, братия, - возразил отец Александр. - Мы посылаем на покос монахов богобоязненных и годами преклонных. А молодые трудники в лесу дрова заготовляют.
- Не мои монахи! - гулко бросал игумен, будто топором рубил.
- Ха, хорошенькое дело! - возмутились мужики. - Мы своеглазно видели: твои!
- Не мои монахи! - вновь затряс брыластыми щёками игумен.
- Ну вот, заладил, как филин на дубу: не мои да не мои... - осердился Пугачёв. И все старики со злобой уставились на отца Ермилу.
- Твоё царское величество! - начал упрямый игумен, и лицо его тоже стало злым и дерзким. - Я правду говорю: не мои монахи. Я знаю своих! Мои баб с девками всенепременно догнали бы... Как пить дать - догнали бы! А это не мои; - и отец игумен, выхватив платок, порывисто отёр им вспотевшие загривок и лицо.
Первым прыснул в горсть смешливый Иван Александрыч Творогов. А вслед за ним и всем прочим стало весело. Даже улыбнулся архимандрит Александр и прихихикивали в шляпёнки пришедшие с жалобой старики. Лишь один отец Ермил, столь ретиво вступившийся за честь своих монахов, с видом победителя щурил на всех хитренькие глазки. Старик с ястребиным носом, кланяясь Пугачёву, молвил:
- Заступись за нас, сирых, батюшка.
- Дело это несуразное, путаное. Ведь ежели б монахи вас, стариков, ловили, а то - ваших девок с бабами. Ну так женские и с жалобой должны были притить, а не вы, люди старые... Может статься, девки-то сказали бы: "Надёжа-государь, вздрючь монахов, что нагнать нас не смогли..."
Снова все заулыбались. На этот раз улыбнулся и отец Ермил.
Крестьяне разошлись. Стали собираться до дому и гости. Явился Перфильев, тихо сказал Пугачёву:
- На воеводском дворе, твоё величество, всё готово. Крестьянство ждёт. Помещиков и прочих приведено с полсотни.
Пугачёв и гости поблагодарили отца Александра за угощенье, направились к выходу. Архимандрит, радуясь за спасенье монастыря и своей жизни, приказал проводить гостей трезвоном во все колокола.
На дворе воеводы города Саранска, как и в Алатыре, были произведены казни. А на следующее утро, 28 июля, Пугачёв двинулся походом к Пензе. Между тем полковник Михельсон, выступив из Казани, встретил в пути графа Меллина и приказал ему выступать на Курмыш к Симбирску для преследования самозванца, а сам 25 июля пришёл в селение Сундырь, вблизи которого несколько дней тому назад Пугачёв переправлялся на правый берег Волги. Он не имел точных сведений о том, куда делся самозванец. Посылаемые им гонцы пропадали без вести, назад не возвращались. В Сундыри он узнал, что Пугачёв направился в сторону Алатыря. Однако Михельсон не поверил, будто самозванец пошёл на юг.
- Это он делает маску, чтоб обмануть нас... Я уверен, что злодей бросится к Москве, - говорил он своим офицерам. - И наша наипервейшая задача оберегать пути к первопрестольной.
Графу Меллину, догонявшему быстрых пугачёвцев, приходилось идти форсированным маршем. Граф доносил: "По всему моему пути я нашёл до тридцати человек повешенных и по деревням почти никаких жителей. Какое это наказание божие, которое я вижу: господа дворяне по дорогам, - который повешен, у которого голова отрублена". Граф Меллин горел чувством жестокой мстительности. Вступив в Алатырь, он распорядился вывести из тюрьмы пойманных мятежников и переколоть их, что и было исполнено, а в Саранске он несколько человек засек плетьми. По стопам мщения пошёл и Михельсон. В начале своей деятельности осмотрительный к пленным бунтарям, Михельсон с течением времени всё больше и больше ожесточался, он стал применять к своим жертвам кровавую расправу, ибо, по его мнению, "сие производит в сих варварах великий страх". Так, в селе Починках, Саранского уезда, восставшими крестьянами был захвачен конский казённый завод. Михельсон разогнал "злодейскую толпу", из пойманных крестьян троих повесил, остальным распорядился урезать по одному уху. Его страшила сила и крепость народного восстания. Он доносил: "Окрестность здешняя генерально в возмущении, и всякий старается из здешних богомерзких обывателей брать друг у друга своими варварскими поступками... Нет почти той деревни, в которой бы крестьяне не бунтовали и не старались бы сыскивать своих господ или других помещиков, или приказчиков к лишению их бесчеловечным образом жизни".