Страница 107 из 174
- Какая деревня? - спросил Пугачёв.
- Оная деревня ныне зовётся в твою честь - Царская, - ответили ближние крестьяне. - А называлась - Красноселье... Братцы! Вались на колени! Благодари осударя-благодетеля! - И вся толпа пала в прах, уткнулась лбами в землю.
- Встаньте, трудники! - взмахнул Пугачёв рукою. - Кои здесь тутошние?
- Вот мы, батюшка, здешней деревни жители... В кучке стоим.
- Ну, так не меня благодарите, а вот эту громаду работную! Не было деревни, а вот она - она... Двух суток не прошло.
Пугачёв решил остановиться здесь на краткий роздых. Он слез с коня и пошёл осматривать постройки. Большинство изб было закончено. В некоторых из труб валил уже дым. "А ране-то по-чёрному топились", - пояснили мужики. Несколько хат подводилось под крыши, две-три только начинали строить. Возле них собралось плотников впятеро больше, чем надо. Таскали брёвна, клали готовые венцы, выводили печи. Пильщики, пристроившись на высоких козлинах, в восемь пар пилили байдак и тёс. "Эй, Миша, подмогни брёвешко накатить!" Согнувшийся Миша тряс головой, отмахивался руками, показывал на больную поясницу.
- Надорвался, сердяга, на работе-то, - сказал государю Пётр Сысоев. Ну, да ничего, до свадьбы заживёт... Бабы-то сомлели, глядя на этакого парнюгу.
- Ну, так ведь... Бабы на такую приваду, поди, как пчёлы на липовый цвет летят, - проговорил Емельян Иваныч.
Он отказался идти в помещичий дом, а пошёл наскоро "поснедать" в первую попавшуюся избу, шёл, пробираясь со своими ближними среди кудрявых, пахнувших сосною стружек и опилок, как по пышному сугробу.
Меж тем отец Иван в сопровождении старика Пустобаева ходили из избы в избу с кратким молебствием. Поп кропил новые жилища "святой водой", которую вместе с кропилом таскала в особом медном сосуде девочка Акулька, подтягивая цыплячьим голоском слова незнакомых ей молитв. Отец Иван ещё в Казани приобрёл себе исправное облачение и некоторые церковные сосуды. Да и вообще, он начал следить за собой, стал благообразен. Теперь не только простой народ, но даже и некоторые державшиеся православия чопорные яицкие казаки не гнушались подходить к нему под благословление. С Ванькой Бурновым он разругался: тот как-то спьяну непочтительно отозвался о царе-батюшке, мол, "какой он царь, путаник он", - отец Иван сказал тогда ему: "Прощай, брат Ваня. Я никому о твоих речах паскудных не скажу, а жить с тобой не стану!" И после этой размолвки с бывшим другом поп прилепился к Пустобаеву.
За освящение жилищ бабы подавали отцу духовному яички, творог, лепёшки, хлеб. Пустобаев это добро совал в мешок. В одной избе баба налила два стакана зелена вина, батя пить отказался, Пустобаев выпил и за себя и за священника. Прожёвывая лепёшку, он попросил ещё налить. Акулька закричала на него: "Дедушка, окстись! Ведь ты молитвы поёшь. Грех!" Пустобаев взглянул на девчонку хмуро, а бабе скомандовал: "Отставить".
Когда Пугачёв вступил в новую избу, старуха со стариком и две молодайки упали батюшке в ноги.
- Встаньте, трудники, - сказал Пугачёв. - Будет кувыркаться-то. Я не архирей...
- Ой, жаланный! - поднимаясь, запричитали хозяева. - Кланяться-то мы горазды, а вот молвить не умеем.
- Ничего! Я сердцем чую слово ваше.
Стружками и щепами ярко топилась печь. Пахло сосной и мхом: из тёсаных брёвен желтоватыми, словно янтарными, слезами сочилась смола.
Гости сели за новый стол. Соседи натащили всякой снеди. Из барских погребов доставили целое беремя бутылок сладкого вина.
- Каково живёте-то? - спросил Пугачёв суетившихся хозяев.
- Ой, кормилец, - откликнулась старуха, утирая фартуком глаза, живём голь-голью. Была коровушка с телушкой, да барин за провинку нашу отнял. И овец, окаянная сила, отнял: вишь, на барщину намеднись о празднике не вышли мы, да оброк уплатить в срок не из чего было... Была и лошадка, ну так на ней Сёмка наш в твоё царское войско укатил. Вот так и живём - кол да перетырка.
- Наказан ли барин-то? - спросил Пугачёв.
- Повешен, повешен он! - вскричали толпившиеся у двери старики и бабы. - Со всем приплодом его.
- А поп где ваш? Пошто он не встретил меня, государя своего?
- А поп в город сбежал, - заговорили возле двери. - А ваш военный священник, отец Иван, кажись, твоей милости двух казаков венчает на скорую руку. За них две наших дворовых девки возжелали.
- Вот уж это не гожа в нашем скором походе жениться, - недовольным голосом молвил Пугачёв, и обратясь к Творогову: - Иван Александрыч, этих двух новых жёнок допусти, а чтоб впредь баб в армию не брать.
- Ладно, ваше величество. Будет, как сказал.
Прощаясь, батюшка подарил старухе две золотые монетки. Та бултыхнулась ему в ноги, заплакала, запричитала:
- Ой, ягодка боровая!.. Да ведь на эти деньги и коровку и лошадку с телегой можно купить.
Пугачёв подъехал к Саранску 27 июля, в семь часов утра. На реке Инзаре он был торжественно встречен населением и духовенством с крестным ходом. Во главе духовенства стоял представительный с холёной чёрной бородой архимандрит Петровского монастыря Александр. Он был в полном облачении и в митре. Пугачёв, ещё издали заметив его "по шапке с каменьями, кабудь золотой", подъехал к нему, приложился к кресту и велел Дубровскому огласить манифест; затем под радостные крики горожан проследовал в собор, где во время ектении произносилось имя Петра Фёдорыча, Устиньи и наследника с супругой. На молебне участвовал и поп Иван в парчовой ризе. Мочальная борода его расчёсана, волосы припомажены. Но вчера на двух свадьбах он перехватил сладкого господского вина, за молебствием переминался с ноги на ногу, его слегка покачивало.
Подарив духовенству тридцать рублей, Емельян Иваныч с ближними направился в дом вдовы бывшего воеводы, Авдотьи Петровны Каменицкой, на званый обед.
Атаман Перфильев в начале обеда отсутствовал: вместе с воеводским казначеем он принимал в канцелярии казённые считанные деньги. Их оказалось медною монетою 29 148 рублей. Они были погружены на тридцать пять подвод. Казначей сказал Перфильеву:
- Это что за деньги... А вот вы вдову Каменицкую хорошенько обыщите. У ней сто тысяч серебром да золотом схоронено где-то.
- Да верно ли говоришь, твое благородие? - спросил Перфильев.