Страница 105 из 174
- Дозволь-кось, господин полковник, мне, - сказал конопатый босой дядя, за его ременным поясом заткнуты кисет и трубка. - Душа горит!
- Да у тебя руки-то ходят ходуном... - заметил чёрный кудрявый парень.
- Ладно, ладно, пущай ходят. Вбякаю чик-в-чик! А то стыднёхонько будет при батюшке-т, не промигаться бы.
Он приложился, расшарашил ноги, ружьё в его руках качалось.
- Отставить! - скомандовал Горбатов и, подойдя к нему вплотную, принялся ещё раз обучать его нужным приёмам. - Понял?
- Боле половины. Да оторвись моя башка, ежли промахнусь. - Дядя торопливо прицелился, грянул выстрел: промазал. Услужливые руки подали ему ковш с водой: - На-ка, прохладись!.. Угорел, поди? - Конопатый выпил воду с омерзением, швырнул на землю ковш и сплюнул, с боязнью посмотрев на батюшку. - Дозволь ещё пальнуть.
- Не давай, не давай!.. Этак он всю воду выпьёт! - засмеялись в толпе.
- И верно, - сказал конопатый, направляясь с проворностью в кусты. Уж пятый ковш... Опучило...
По двум мишеням стреляли ещё с десяток, и тоже неудачно. В широкий щит из досок попадали, а в круг утрафить не могли. Шайка усыхала, побежали за водой к ручью.
- Ружьё с изъяном, стволина косая, фальшивит. Им только из-за угла стрелять, - брюзжали неудачники.
- Эх, что-то винца выпить захотелось, - подмигнув стрельцам, сказал Пугачёв и соскочил с коня. - Ну-ка, ваше благородие, заряди косую-то стволину.
Горбатов подал ему заряжённое ружьё. Пугачёв осмотрел его, вскинул к щеке, прицелился и выстрелил.
- Попал, попал! - закричали глазастые. - Попал, царь-государь, попал! В саму тютельку...
Толпа, как зачарованная, широко распахнула на батюшку восхищённые глаза. Затем загремело многогрудое "ура, ура", и полетели вверх шапки.
- Вот, детушки, видали, как из косой стволины стрелять? - передавая ружьё Горбатову, молвил Пугачёв и принял из рук подавалы чарку. - Ну, здравствуйте, детушки!
- Пей во здравие, отец наш! - загорланили стрельцы.
Пугачёв перекрестился, выпил, провёл ладонью по густым усам, а пустую чарку для показу, что всё выпито, опрокинул над своей головой. Горбатову же прошептал: - У тебя мишень, кажись, на двести шагов, так переставь, друг мой, на полтораста. - Затем вскочил в седло и поехал дальше, провожаемый долго несмолкаемыми криками.
Г л а в а II
САРАНСК. ТРАПЕЗА В МОНАСТЫРЕ.
СРЕДИ ДВОРЯН СМЯТЕНИЕ
1
Пугачёв пробыл в Алатыре двое суток. Это был первый отдых на правом берегу Волги. Из множества прибывших на государеву службу крестьян он взял только конных, а пешим объявил:
- Детушки, я походом тороплюсь! Не угнаться вам за конниками-то моими. Уж вы, как ни то, расходитесь по лесам да по оврагам, а как встренутся катерининские отряды, крушите их. А дворян да помещиков ловите и доставляйте ко мне на судбище.
Пешие, не принятые в армию, разбивались на партизанские партии, выбирали себе вожаков, растекались по окрестностям, разоряли помещичьи гнёзда, а зачастую и вступали в схватку с правительственными отрядами, давая тем самым возможность Пугачёву более спокойно продвигаться к югу.
Пред отъездом из Алатыря у Емельяна Иваныча произошла в его палатке передряга с атаманами. Переобуваясь в путь, он спросил Перфильева:
- Выполнено ли касаемо пожилой дворянки, кою я помиловал? Отпущена ли?
Переглянувшись с товарищами, Перфильев молвил:
- Отпущена, ваше величество... Как приказал ты, так и сделано.
Горбоносый, долговязый Овчинников, покручивая кудрявую, как овечья шерсть, бороду, вздохнув, сказал:
- Казаки закололи барыню в дороге, Пётр Фёдорыч.
После разгрома под Татищевой, после трёх неудачных сражений под Казанью, Овчинников с Чумаковым перестали титуловать своего повелителя "величеством", а называли его попросту Пётр Фёдорыч, как в былое время называл Пугачёва близкий друг его Максим Григорьев Шигаев.
Пугачёв отбросил снятый с ноги сапог и, ни на кого не глядя, крикнул:
- Как это так - закололи? По чьему приказу?
- По своему хотенью, батюшка, - нахмурившись, ответил Овчинников.
- Не вместно, Пётр Фёдорыч, - встрял в разговор большебородый Чумаков, - не вместно, мол, народу да казачеству с дворянами возюкаться. Вот и прикончили барыньку.
- Так-то приказ мой выполняется?! - гаркнул раздражённо Пугачёв. Значит, дисциплинку-то по боку?.. Этак вы всю армию развалите!
- Да ты, батюшка, не гайкай... Слава богу, слышим, - прыгающим голосом проговорил бровастый, испитой, со втянутыми щёками Федульев, татарского склада глаза у него острые, злые, с огоньком.
Пугачёв сдвинул брови, запыхтел. Чумаков, потряхивая бородой, сказал крикливо:
- Мы не хотим на свете жить, чтоб ты наших злодеев, кои нас разоряли, с собой возил да привечал...
- Истинная правда! А нет, так мы тебе и служить не будем! - выкрикнул Федульев и закашлялся.
Стало тихо. Атаманы почувствовали себя возле Пугачёва, как возле бочки с порохом.
- Благодарствую, - сказал Пугачёв с горечью, меж его бровей врубилась складка, глаза горели. - Кто же это не хочет мне служить? Уж не ты ли, Чумаков? Не ты ли, Федульев? Может, ты, Творогов? Ну, так знайте. Ежели я только перстом на вас народу покажу, народ вас, согрубителей, в клочья разорвёт, в землю втопчет! - Пугачёв вскочил, опрокинул стол со всем, что на нём стояло, и, потряхивая кулаками, завопил: - Геть из моей палатки! Чтобы и духу вашего здеся не было...
Чумаков с Федульевым опрометью - к выходу. Пугачёв с ненавистью глядел им вслед.
- Заспокойся, Пётр Фёдорыч, плюнь, - примиряюще сказал Овчинников.
- Это они по глупству, не подумавши, - добавил Перфильев.
- Да ведь, поди, не в первый раз они этак.
Перфильев подал Пугачёву сапог и с усердием начал помогать ему обуваться, как при самом первом свидании с ним там, в Берде. "Этот верный", - подумал про него Емельян Иваныч и стал утихать. Раздувая усы, брюзжал: "Волю какую забрали... Служить, вишь, не станут. А кому служить-то? Неразумные... Ну, идите и вы на покой. Иди, Андрей Афанасьич, и ты, Перфиша. За службу народную спасибо вам".
Дух Пугачёва сугубо помрачался. Над ним всё ещё висли непроносной тучей воспоминания о битве под Татищевой, его мучал не решённый им самим вопрос - куда идти: на юг ли, на Москву ли... И самое важное - это начавшаяся между ним и его близкими грызня. Он чувствовал, что и атаманами обуревает немалое раздумье, что вряд ли они верят уже в успех дела, что и пред ними один выбор: либо плаха с топором, либо бегство из армии, пока не поздно. И Емельян Иваныч не удивится, ежели узнает, что Федульев или тот же Чумаков скрылись от него, как сделал это изменник и предатель Гришка Бородин. "А ты-то, Емельян, веришь ли в победу?" - "Верю!" - сам себе отвечал он. Силою духа он заковывал себя в панцырь своей веры в сирый народ, веры в судьбу свою, в счастливую звезду, в удачу! И так продолжал жить и действовать.