Страница 104 из 174
Ближайшие к Сипягину крестьяне, из его крепостных и дворни, встопорщились, как пред медведем лайки; беснуясь, они наскакивали на него, плевались в его сторону, потрясали кулаками. А он, осыпанный проклятиями, всё так же невозмутимо стоял, окаменевший. Вот подкултыхал к нему старый солдат на деревяшке, что-то зашамкал, ударяя себя в грудь и пристукивая в землю липовой ногой. Черноволосая баба сорвала с головы платок, стегнула им барина, как плетью, завопила: "Суди тебя бог, только что кровопивец ты, кровопивец!" Сутулый, широкоплечий дядя, растолкав толпу локтями, заорал на Сипягина хриплым и страшным, как рёв зверя, голосом. Он сжимал кулаки, взмахивал руками, затем, повернувшись в сторону "батюшки", отбивал ему поклон, касаясь земли концами пальцев, и, снова обратясь к барину, продолжал со свирепостью пушить его. Из-за сильного шума до Пугачёва долетели только разрозненные фразы:
- Ха! Дворянский предводитель... В болото... В болото нас загнал! Хлеб не родит... Две деревни на заводы продал... На Урал-гору. А батюшка, царь-государь - наш кровный, сукин ты сын!
- Ваше величество!.. Ваше величество!.. - надрывался в крике солдат на деревяшке. - Прикажите вздёрнуть его!
- Смерть, смерть ему!.. - заорала вся толпа.
И лишь только на момент примолкли все, ожидая знака государя, совершенно спокойный внешне предводитель, с ненавистью ткнув по направлению к Пугачёву каменной рукой, гулко заголосил:
- Лжец он, ваш Емелька Пугачёв!
Тут мгновенно появившийся Идорка поразил его ударом кривого ножа в грудь... Затем, уже мёртвого, крестьяне подволокли барина к плахе с топором.
Всего за этот день казнено было немало. Большинство помещики-дворяне, остальные - управители государственных селений и господских вотчин, а также бурмистры, старосты, приказчики.
Когда Пугачёв возвратился в лагерь, к нему приступила артель крестьян с угнетённым выражением на бородатых лицах.
- Батюшка, царь-государь, - сказали они, кланяясь. - К твоей царской милости мы, с просьбицей. Леску бы нам малую толику надо, вишь ты погорели мы.
- Каким побытом беда стряслась? - передавая коня Ермилке, спросил Пугачёв. - И велико ль селение ваше?
- А мы, вишь ты, барский сарай ночью подожгли, а ветер-то, чтоб ему, на нас поворотил, на нас, батюшка, на деревеньку. Ну и пошли пластать избёнки наши. Пятьдесят три двора - как корова языком: пых - и нету! Дозволь, кормилец, леску-то твоего взять, строиться ладим. Ох-ти беда... Уважь мужикам-то...
Пугачёв подумал, почесал за ухом, прошёлся с опущенной головой возле своей палатки. Затем выпрямился и велел позвать Петра Сысоева да Мишу Маленького. А крестьянам сказал:
- Сей минут будет вам моё царское решенье. Где деревня ваша?
- А как побежишь к Саранску-городу, тут тебе и деревня - Красноселье, барина штык-юнкера Кочедыжникова... Барина-т мы, вишь ты, повесили своим судом... Ох, и лют был!
На рысях прибежал усердный Пётр Сысоев, торопливо пришагал Миша Маленький с девочкой Акулечкой. Она сидела у него на руке, как белка на лапе у медведя, улыбчиво поблёскивая шустрыми глазами на мужиков, на "батюшку". С Мишей она в приятельских отношениях, с ним да ещё с отцом Иваном.
- Пётр Сысоич! - обратился Пугачёв к мастеру. - Отбери-ка ты сколько нужно плотников да лесорубов, этак человек с тыщёнку, особливо которые со струментом... пилы, топоры... Да кстати прихвати с собой Мишу, он пособит грузности таскать...
- Это мы могим, - сказал парень-великан, спуская с рук Акульку.
- Да что рубить-то там, ваше величество? - спросил Сысоев.
- Что, что... Этакий ты недогадливый какой, - сказал Пугачёв. Деревню строить, вот что... - и, обратясь к Мише: - Ну и дылда ты... Тебя бы в Кенигсберге на ярмарке показывать.
- Это мы могим, - повторил Миша и заулыбался во всё своё голоусое лицо.
А крестьяне враз повалились на колени и запричитали:
- Батюшка, свет ты наш!.. Неужто деревню, своей царской силой?
Пугачёв отмахнулся рукой, сказал мастеру:
- Ну, так поторапливайся, Пётр Сысоич. Да чтобы избы-то покраше были, а печи-то чтоб с трубами...
- Да ведь кирпичу-то нет, поди, ваше величество.
- Есть кирпич! - закричали мужики. - Барин каменный дом ладил строить. Кирпичу сколь хошь...
Мастер Сысоев тем же вечером выступил с огромной толпой плотников в поход.
А на следующий день рано поутру Емельян Пугачёв, похлебав кислого кваску с тёртой редькой, хреном и толчёным луком, направился в поле, где военачальники и яицкие казаки муштровали крестьян, обучая их ратному делу.
Все занимались весело, с усердием, с шуткой-прибауткой. Люди сотнями бегали с ружьями, с пиками на штурм, учились прятаться по оврагам, за пни, за бугры от картечных выстрелов, скакали на лошадях, привыкали колоть пиками, рубиться тесаками. Чумаков орудовал с толпой у пушек. Творогов с грамотными казаками приводил в порядок амуницию, составлял списки конного крестьянства. Дубровский с Верхоланцевым строчили манифесты, указы, пропускные ярлыки. Уральские мастеровые чинили ружья, пистолеты, оттачивали шашки, сабли, острили пики, подковывали лошадей.
Овчинников и Перфильев формировали малые летучие отряды по пять, по десять человек яицких казаков, уральских работников и расторопных мужиков. Снабдив эти "летучки" манифестами и всем необходимым, Овчинников, по указанию Пугачёва, направлял их по окольным и дальним местностям, вплоть до Смоленской губернии, наказывая всюду "бросать в солому искру", повсеместно подымать народ именем Петра Фёдорыча Третьего.
Горбатов обучал крестьян стрельбе из ружей. По совету склонного к выдумкам Емельяна Иваныча, он выдавал за каждый удачный выстрел чарку водки, а ежели стрелок "промажет" - пей вместо водки ковш воды.
И вот подъезжает "батюшка". Все сняли шапки, низко поклонились. Он глянул на ведро с вином, улыбнулся: ведро было целёхонько; глянул на шайку - воды там оставалось немного.
- Как винцо-то?! Вкусно ли? - прищуривая правый глаз, спросил Пугачёв.
- Да еще не пробовали, батюшка! - виновато засмеялись мужики. - Оно заворожённое... Водичкой утробы-то накачиваем. А она с горчинкой, не столь с ружья палим, сколь от неё в кусты сигаем, вот она, водичка-то, какая душевредная!