Страница 103 из 174
- Нет, заодно они: змей да змеиха!
Пугачёв дёргал уголком рта, будто у него болел зуб, и взмахивал платком. Ванька Бурнов подавал палачам команду. Получив чин хорунжего, он при казнях только распоряжался. Под его началом были калмык и сеитовский татарин - оба в красных рубахах.
Непрерывный шум, крики, вопли, перебранка висели в воздухе.
Вот вытолкнули из толпы высокую, худощавую, в белом роброне женщину. Черноволосая, с большими глазами, обведёнными глубокими тенями, она взглянула на Пугачёва умоляюще, затем склонила на грудь голову и уже всё время безучастно стояла, не шелохнувшись, с опущенными вдоль тела тонкими руками. Эта странная покорность тронула Пугачёва. Её муж - толстенький, на коротких ножках помещик, был только что повешен. И толпа крепостных его крестьян кричала:
- Туда же и барыню!
- Какие особливые вины на ней? - громко спросил Пугачёв.
Тогда крестьяне начали выкрикивать её проступки перед ними. В этих выкриках Емельян Иваныч не усмотрел единодушия, а в проступках барыни чего-либо особо чёрного, злостного, и он шепнул Перфильеву: "Отправить её в лагерь и велишь, чтоб там выдали ей пропускной билет да отпустили на все четыре стороны". А обратясь к женщине, закричал:
- Тебя, злодейку, я сейчас казнить не стану, а велю в свой лагерь отвести, да там допрос сниму! В моей императорской канцелярии, детушки, на неё есть бумага. Она не простая смутьянка, а государственная. Атаман Перфильев, возьми её!
Перфильев поспешил исполнить приказание, атаман же Овчинников, слышавший скрытные слова Пугачёва к Перфильеву, покосился неодобрительно на "батюшку", сердито прикрякнул.
Никто из малолетних детей и даже из пришедших в юный возраст казнён не был. Да мужики и не требовали этого: "Знамо дело, ребята ни в чём не виноваты". Тут же Пугачёвым приказано было осиротевших малолеток раздать по "справным" мужикам.
Вдруг возник во дворе шум, крик, неразбериха. Похожий на Митьку Лысова мужичок в суконной поддёвке схватил за шиворот щуплого помещика с седыми длинными усами, свалил его наземль, пронзительно заорал:
- Вот, батюшка, твоё величество, он, подлюга, вашу милость всячески ругал, крестьян мытарил, в Сибирь угонял!
- Врёшь! - закричали мужики. - Чего врёшь, Зуёк? Наш барин добрый, до нас милостивый... Кого хошь, спроси!..
- Ах, милостивый! - продолжал орать юркий мужичонка, наскакивая с кулаками на крестьян. - А кто старика садовника насмерть плетьми засёк?
- Ты, вот кто! - загалдели мужики, отшвыривая от себя бесновавшегося Зуйка. - Ты барский бурмистр, тебе старик садовник яблоков воровать не давал. Ты нас мытарил-то, а не барин. Царь батюшка! Он кровопиец наш, даром что мужик. А старика барина слобони, желаем жить с ним, он нам половину самолучшей земли ещё в третьем годе нарезал!
Пугачёв кивнул Ермилке. Тот подал сигнал в рожок. Стало тихо. Пугачёв приказал:
- Бубнов! Помещика освободить, Зуйка повесить.
- Спа-си-и-бо! - гаркнули крестьяне. - По справедливости, по-божецки!..
Пугачёв видел, что пред ним стоят не самосильные богатые помещики, не верхи, а низы, не генералы, а капралы. Он понимал, что и наперёд так будет, что все князья, "графья" и богатейшие дворяне давным-давно из своих барских гнёзд сбежали - осталась мелкая рыбёшка - окуньки с плотвой. Пугачёв почувствовал душевную усталость, томительное ощущение тоски. Во рту пересохло, ломило затылок, подёргивалось правое веко. Он уже подумывал посадить вместо себя Овчинникова - пускай судит, а самому ехать в лагерь. Вот разве этого ещё... вон того, что на манер каменного статуя стоит дубом. Должно, какой-нибудь помещик знатный. Ну, и гренадёр!..
- Подведите-ка его поближе, - приказал Емельян Иваныч. - Вот того, высокого...
Огромный человек в генеральском поношенном кафтане со звездой и взлохмаченными седыми волосами всё так же продолжал стоять, скрестив руки на груди и закусив нижнюю губу. Его придвинули к крыльцу. Он был от Пугачёва в десяти шагах и глядел в лицо его ненавистно и пронзительно. Пугачёв передёрнул плечами и спросил барина:
- Кто ты?
- Предводитель дворянства Сипягин, генерал-майор в отставке, - гулким голосом ответил тот и, откинув голову, выкрикнул: - А ты государственный преступник! Ты самозванец, похитивший имя покойного государя Петра Фёдорыча! Изменник ты престолу и отечеству!
- Кто, я самозванец? Я изменник? - с немало открытым удивлением воскликнул Пугачёв, впиваясь руками в поручни заскрипевшего кресла.
И тотчас поднялась шумная сумятица. Взвинченная толпа, заполнившая воеводский двор, разом прянула к помещику Сипягину и обрушилась на него неистовыми криками. Идорка, посланный Овчинниковым, бросился усмирять толпу.
- Батюшка-т изменник? Ха-ха! - хохотали крестьяне. - Ты сам изменник, боров гладкий!
- Для вас, дворян, может, он и изменник. А для крестьянства отец родной!
- Тёмные вы, кроты слепые! - плеснул в кипевшую толпу, как масла в огонь, предводитель дворянства. - За кем идёте? За бродягой!
Тут возле самого Сипягина вынырнул Идорка; лицо его было свирепо, рот кривился, бородка хохолком тряслась. А какой-то низкорослый мужичок в лаптях и в зипунишке с низко опущенной талией, скорготнув зубами, вприскочку ударил помещика в висок. Тот чуть покачнулся и вновь окаменел. Идорка, держа наготове сверкнувший под солнцем нож, воззрился на бачку-осударя. Пугачёв погрозил ему пальцем. Идорка, ссутулясь, снова нырнул в толпу.
- Детушки! - крикнул Пугачёв, но его зычный зов потонул в поднявшемся содоме. Горнист проиграл в рожок, ударил барабан, крики лопнули, настала тишина, только похрюкивали запертые в хлеву поросята, да шмель гудел, виясь над Пугачёвым.
- Детушки! - опять раздался наполненный внутренним ликованием голос государя. - Вот дворянский предводитель обзывает меня самозванцем да изменником. Я бы загнул ему словечко, да, чаю, вы лучше с ним перемолвитесь.
- Заспокойся, отец наш, мы сами...
И вновь закрутился голосистый вихрь, град, гром. Улица и переулок возле воеводского дома были запружены огромным людским скопищем. Во двор никого более не впускали. Любопытные лезли на заборы, деревья, даже умудрялись забраться на крышу жилища воеводы. Какой-то беспоясый, пьяный бородач, держась за печную трубу, пронзительно кричал с крыши: "Бей их, захребётников!.. Бей, бей, не жалей!"