Страница 30 из 46
- Господа илецкие казаки! Поздравляю вас с полковником, каковым быть имеет, по моему высочайшему повелению, известный вам казак Иван Александрыч Творогов. Ему покоряйтесь, отселе он главный начальник ваш.
Казаки закричали благодарность и согласие, а произведённый в полковники Творогов скатился с рослого коня и пал государю в ноги. Затем казаки, сотня за сотней, не спеша проехали перед государем.
Государь слез с коня и произвёл подробный осмотр крепости. Объяснения давали новый полковник Творогов и бывший сержант, ныне хорунжий Дмитрий Николаев. Были тщательно осмотрены пятнадцать пушек, годными признаны десять, из них четыре медных. У трёх не было лафетов, лежали на поломанных телегах. Государь приказал, чтоб к завтраку же были сделаны лафеты.
- Чумаков! - обратился он к яицкому казаку Фёдору Чумакову. - Мне вестно, что ты знатец в батарейном деле. Так будь же у меня начальником всей моей артиллерии. Ты вместе с Николаевым забери из складов порох, свинец, снаряды и представь мне оных список.
- Слушаюсь, надежа-государь, - сказал, низко кланяясь, кривоногий сорокапятилетний Фёдор Федотыч Чумаков. У него круглое костистое лицо, нос толстый, с защипочкой, бурая борода лопатой.
От здания к зданию, от батареи к батарее, обычной своей походкой шёл Пугачёв столь быстро, что свита едва поспевала за ним вприпрыжку.
"Ну и лёгок батюшка на ногу!" - думал всякий.
Обошли крепостной вал.
Все повернулись взором к церкви. Возле неё, на суку древней осокори, висел, руки вниз, разутый и полураздетый атаман Лазарь Портнов.
К Пугачёву вперевалку подошёл упитанный, румяный человек с густой опрятно расчёсанной бородой, снял обеими руками шапку и, чинно поклонившись, сказал:
- Позволь, надежа-государь, слово молвить. Аз раб божий православной древлеапостольской веры, храмы наши убираю малеванием, а такожде и лики старозаветных икон подновлю. Вот намеднись довелось мне писать лик старца Филарета, всечестного игумена...
При упоминании о Филарете, игумене раскольничьего скита, что на реке Иргизе, глаза Пугачёва расширились. Ещё так недавно, под обликом бродяги, Емельян Иваныч прожил у него в укрытии три дня. Тогда в мятущуюся душу запали многие слова умного старца. Игумен говорил, что Пётр Фёдорыч, может быть, жив, а может, и умер, как знать? Только народ ждёт его с упоением. И еще: "Народ похощет, любого своим сотворит, лишь бы отважный да немалого ума человек сыскался", - произнёс тогда старец поразившие Пугачёва слова.
И вот сейчас перед ним бородатый богомаз... Уж не обмолвился ли ненароком игумен Филарет, не сказал ли чего лишнего этому человеку? И Пугачёву стало неприятно. Он взглянул на румяного, голубоглазого бородача с немалым подозрением. Но открытое, добродушное лицо живописца успокоило его. Человек в чёрном длиннополом казакине, на кожаной лямке через плечо висит перепачканный мазками красок деревянный ящичек, кисти рук живописца белые, с длинными пальцами.
- Говори, что тебе надобно и как звать тебя?
- Зовут меня Иван, сын Прохоров. А как вы были, батюшка, скорым заступником веры нашей древлей, обрелось во мне усердие писать лик ваш царский, - заискивающе улыбнулся живописец.
- Изрядно, изрядно! - Пугачёв покрутил усы, поднял плечи.
- Для ради сего в укромное место куда-нибудь нужно, надёжа-государь...
Сержант Николаев, смущённо хлопая глазами, сказал не без робости:
- Наидостойным местом я почёл бы канцелярию, ваше величество, там и холст сыщется. Да и находитесь вы своей особой против неё.
- Добро, добро, Николаев! Нехай так, - сказал Пугачёв и пошёл в канцелярию. Все последовали за ним.
Сержант Николаев тронул живописца за плечо и показал глазами на висевший в дубовой раме поясной портрет Екатерины: валяй, мол, на нём. Живописец подморгнул, улыбнулся, кивнул головой в сторону Пугачёва: а вдруг, мол, батюшка на это прогневается. Николаев шепнул: "А ты спроси".
- Ваше царское величество, - масляным голосом обратился бородач-живописец к Пугачёву. Он без тени сомнения принимал его за истинного императора. - Хоша у меня припасена для ради письма лика вашего подгрунтованная холстина, да, вишь ты, беда - подрамника нету.
- Да как же быть-то, Иван Прохоров?
- Да вот как быть... Дозвольте, батюшка, посадить вас на всемилостивую матушку, - и живописец указал рукою на портрет.
Пугачёв пристойно рассмеялся (подражая ему, все вокруг заулыбались), крутнул головой, сказал:
- Ну и штукарь!.. Чего ж ты, бороду, что ли, намалюешь Катерине-то да усы?
- Пошто! Я напредки грунтом её перекрою, а как грунт поджухнет, вас на оном писать зачну.
В канцелярии было довольно светло. Пугачёв обернулся к портрету и прищурился. На него в пол-оборота глядела величавая дама с большими глазами, с поджатыми, слегка улыбавшимися губами, с оголёнными круглыми плечами, к правому плечу голубая лента, на груди осыпанная драгоценными каменьями звезда.
- Гордячка!.. Заговорщица!.. - Он сдвинул брови, лик его стал грозным. Живописец, неотрывно наблюдавший за Пугачёвым, переступил с ноги на ногу, оробел. - Вот ужо соберу силу да тряхну Москвой, тогда и тебе, красавица, туго будет... Станешь локоток кусать, да не вдруг-то укусишь. Ладно, сажай на Катьку! - приказал он бородачу.
Портрет сорвали со стены. Пыль, дохлые мухи, паутина, живой паук...
Живописец попросил государя, чтоб все ушли. Не мешали бы. Пугачёв оставил дежурного Давилина. Живописец раскрыл ящик с кистями и красками в стеклянных пузырьках, заткнутых деревянными пробками. Терпко запахло скипидаром и олифой. Покрыв портрет серым грунтом, бородач сказал:
- Ой, беда, многотрудно писать лик-то ваш, батюшка, зело много скорби в очах-то ваших светлых. А вторым делом, эвот, эвот какие складки меж бровей-то к челу идут, как у Николы-чудотворца, - гневлив на неправду Христов угодник был, - говоря так, речистый живописец перетащил с Давилиным на середину канцелярии дубовую скамью. Давилин свернул втрое свой чекмень и положил под сиденье государя.
Тот сел, расчесал гребнем усы, бороду, приосанился, поправил высокую мерлушковую шапку. Давилин взломал кинжалом запертый кленовый шкаф, добыл голубоватые листы добротной бумаги. Иван Прохоров, близоруко прищуриваясь и оскаливая зубы, внимательно рассматривал лицо Пугачёва и штрих за штрихом накладывал на бумагу очинённым липовым углём. Это был набросок, проба.