Страница 31 из 46
- Слышь, Прохоров? - сказал Пугачёв. - А долго ль мне, как статую, сидеть доведётся?
- Да не столь долго, надёжа-государь, прожухнет грунт скоренько, у меня средствия особые подмешаны... - откликнулся живописец и, чтоб развлечь батюшку, стал рассказывать: - За веру стражду, ваше величество. Из богоспасаемого града Воронежа от гонителей веры нашей бежать повелось страха ради. И даде мне приют всечестной старец Филарет, под единою кровлей обретаемся с ним вкупе.
Пугачёв вновь встревожился.
- Сколь давно ты у него проживаешь-то?
- Да с весны, батюшка, с нынешней весны, с месяца мая. Старец-то в Казань меня спосылывал, к Щёлокову-купцу. Теперичь в обрат вертаюсь. В Яицкий городок заезжал, а там, ведаешь, рабов божьих нашей веры довольно. Да беда! В руки Симонова коменданта едва не угодил...
- Ах, наглец, изменник! - сказал Пугачёв, отмахнувшись от мухи. - Не уйдёт он от моей царской руки. Его да ещё Крылова капитана со всем отродьем в петлю вздёрну... Супротивление оказывали мне.
- Ну, вот таперичь, ваше величество, замрите, - прервал царя живописец, взял загрунтованный портрет Екатерины и, помолясь на восток двуперстием, приступил к делу. - Не ворочайтесь, батюшка, сидите смирно. Да не можно ли в пресветлые очи-то улыбочку пустить, а то горазд хмурый выйдете, батюшка...
- Благодарствую, пущу, - сказал Пугачёв. Но как ни старался, не мог придать глазам весёлость.
- Ах, ах! - сокрушался живописец. - Хошь морщинки-то по челу меж глаз как ни то разгладьте...
Портрет писался в напряжённом молчании.
Были выписаны глаза да основные черты лица, всё же остальное едва намечено.
- Сие распишу и без вашего усердного сидения, батюшка. Зело притомились, поди?
Пугачёв действительно заскучал. Но сознание, что его пишут как царя, давало ему силы переносить скованность неволи...
- Ну вот, присмотритесь, ваше величество...
Пугачёв подошёл к портрету.
- Неужто я таков? Горазд грозен да немилостив...
- Сущий вы, батюшка, - что видело око моё, то и на холст положило, потупясь, ответил живописец. - Взор царственный, вселяющий в души смертных немалый трепет, неправду людскую, аки огонь, сжигающий.
- Давилин, схож ли я?
- Капелька в капельку, ваше величество! Ежели бороду снять, на великого Петра Алексеича смахивать станете...
- На дедушку моего? Не врешь, так правда! - сказал Пугачёв и вышел. Портрет ему не понравился. Он ожидал увидеть себя в славе и сиянии, с державой и скипетром в руках. И пожалел затраченное время.
...Через две недели портрет был в келье игумена Филарета. Кланяясь в ноги старцу, живописец восторженно говорил:
- Лик государя объявленного, Петра Фёдорыча, списал, великого заступника веры нашей...
- Покажи, покажи.
Живописец развязал портрет, упакованный в синюю набойчатую скатерть, и, как некую святыню, подал игумену. Тот долго всматривался в черты изображённого лица. Наконец воскликнул:
- Ай-ай-ай! Хоть и не больно схож, а он... Камо гряду от лица твоего? Аще взыду на гору, ты тамо еси; аще спущуся во ад, ты тамо еси... Вскую шаташася, - старец произносил слова эти каким-то загадочным голосом, а в его глубоких тёмных глазах поблёскивали огоньки.
Живописец смущённо нашёптывал старцу:
- В народе толкуют, атамана Портнова в Илецком городке вздёрнул царь-батюшка, Симонова собирается казни предать. Ну и грозен, грозен Пётр Фёдорыч, радетель наш. А власти не признают его, за беглого казака Омельку Пугачёва принимают, окаянные!
Филарет, как вошли в келью, сказал:
- Надлежит сему государеву портрету подписану быть. Мы умрём, а он останется на посмотренье людям.
Зная, что Иван Прохоров не горазд в грамоте, Филарет достал из-за божницы пузырёк с чернилами, очинил гусиное перо и приготовился писать. Перед тем, не доверяя очам своим, он заглянул в пожелтевшую тетрадь с записями о событиях и встречах и на давней странице сыскал строки: "Сего числа имел беседу с забеглым казаком по имени Емельян Пугачёв; нашей веры человек, но дик и странен, донос же попаляем в сиром звании своём гладом духа и проворством помышления".
Живописец, кланяясь в пояс, молвил:
- Ты, отче Филарет, пиши тако: сей-де лик пресветлого императора и государя Петра Фёдорыча Третьего, великого ревнителя веры нашей древлей, писан-де той же веры Иваном, сыном Прохоровым... в тысяча семьсот...
- Да уж не учи, знаю! - перебил его старец и оправил очки. Скорбно, про себя, в бороду улыбаясь, он на обратной стороне портрета вывел следующую надпись:
"Емельян Пугачёв, родом из казацкой станицы, нашей православной веры, принадлежит той веры Ивану сыну Прохорову.
Писан лик сей 1773 года сентября 21 дня"*.
_______________
* Портрет с приведённой надписью (на обратной стороне холста)
хранится в Историческом музее в Москве.
5
Государя со свитой угощал обедом Иван Творогов. Перед началом трапезы, кланяясь, он сказал:
- Бью челом, хлебом да солью да третьей любовью, - и всем налил водки.
А государю поднесла чару на медном с эмалью персидском блюде сама Стеша. Красивая, рослая, румяная, с лукавым в глазах блеском, она была в лучшем наряде и походила на боярышню.
Но Пугачёв, приняв чарку, хотя и положил на блюдо пять рублевиков, взглянул на Стешу равнодушно.
Обиженная Стеша горестно вздохнула, потупилась. А вот как ей хотелось, чтобы государь чокнулся с ней и при всех поцеловал её. Неужли эта птичка остроносая, Устька Кузнецова, батюшку приворожила?
Все выпили в честь новой полковницы-хозяйки и полковника-хозяина, а когда Творогов взял бутыль, чтобы снова налить водки, Пугачёв махнул рукой:
- Убрать! Не гоже теперь.
Казаки переглянулись, бороды их печально повисли. За обедом был совет, куда назавтра путь держать? Решили двинуться к крепости Рассыпной.
- Оная крепостца махонькая, ваше величество, - сказал Творогов, покручивая кудрявую бородку. - Она по ту сторону Яика, по пути к Оренбургу. В полугоре стоит. Супротив неё киргиз-кайсаки вброд Яик переходят, народу пакости чинят.
- А кто там комендант и много ли воинской силы? - спросил Пугачёв.
- Комендантом там майор Веловский. При нём полсотни оренбургских казаков да рота старых солдатишек.