Страница 12 из 46
- Гений войны, - подхватил Строганов, - повергнет к вашим священным стопам всё Чёрное море. А в нём... рыбы, мадам, рыбы!.. На всю Россию хватит!
- Ты всё шутишь, Александр Сергеич, а мне, право, не до шуток. Ведь пять лет воюем...
- Но, матушка! Но, всеблагая! - воскликнули оба гостя. А Строганов сказал: - Надо бы, Екатерина Алексеевна, к регламенту ваших вечеров добавить: "Входящий, не омрачай чела своего глубоким раздумьем".
- Да, ты прав, Александр Сергеич, - сделав над собой усилие, вновь оживилась Екатерина.
2
- Ты, Перфильич, извини меня и не злись, - сказала царица подобревшим голосом. - Как ты со своим костыльком управился по столь высоким нашим лестницам? - и она указала глазами на толстую с серебряным набалдашником трость его.
- О всеблагая, - складывая молитвенно руки и наклонив крупную голову к правому плечу, воскликнул Елагин. - Я воспарил в сию тихую обитель на крыльях Мельпомены и Терпсихоры.
- Я думаю, что тебе помогали все девять муз, а десятая на придачу Габриэльша... Великий ветреник ты, Перфильич, неисправимый ферлакур. Я чаю, ты восхищён своей Габриэльшей выше меры.
- Это не есть восхищение ума, Екатерина Алексеевна, но восхищение сердца, - слегка грассируя, произнёс Елагин.
- Охотно верю. Но страсти наши всегда против разума воюют, - с притворной застенчивостью улыбнулась Екатерина. - А столь прилежное восхищение сердца иногда в ногу ударяет, и человек с того разу начинает на костыльках ходить.
Елагин, комически состроив виноватую мину, распустил пухлые губы и пожал плечами, а Строганов, прикрыв рот рукою, сипяще захихикал.
Великосветскому миру, падкому на всякие слухи о любовных шашнях, было известно, что пожилой лоботряс и селадон Елагин по уши втюрился в красивую итальянскую певицу Габриэль. Много было смеху и пересудов, когда узналось, что жестокосердная оперная дива, желая поиздеваться над влюблённым в неё Елагиным, принудила его сплясать вместе с ней весёлый танец. Тучный, неуклюжий, как бегемот, да к тому же и подвыпивший, директор оперы Елагин, исполняя каприз подведомственной ему дамы сердца, проделав несколько бравурных па с припрыгом, вывихнул себе ногу и на целый месяц слёг в постель.
Екатерина разгневалась на Габриэльшу, но не ради её коварного поступка с Перфильичем, а потому, что эта певица, перезаключая контракт на следующий театральный сезон, заломила с дирекции неслыханную годовую плату в десять тысяч пятьсот рублей, тогда как на содержание всей оперы отпускалось двором всего семнадцать тысяч в год.
Екатерина улыбнулась смеющемуся графу Строганову и, повернувшись к Елагину, спросила его:
- Послушайте, Иван Перфильич, а верно ли, будто бы когда вы сказали Габриэльше, что-де в России столь огромное жалованье только фельдмаршалы получают, Габриэльша будто бы тебе ответила: "Ну так пусть ваши фельдмаршалы и в опере поют". Правда сие или вымысел?
Да, это была правда. Но Елагин с деланным возмущением, пристукнув тростью об пол, не задумываясь, возразил:
- Это, мадам, злостная ахинея, чушь, анекдот досужих сплетников.
Екатерина, сразу подметив, что он, щадя Габриэльшу, врёт, смущённо отвернулась от него.
Елагин собрался уходить, ссылаясь на появившуюся боль в ноге. Екатерина резко встряхнула лежавший на столе звонок. Мигом, как из-под земли, явились два изящно одетых молоденьких пажа и фрейлина.
- Проводите его высокопревосходительство до кареты, - приказала императрица.
Когда все удалились, она, приняв из рук Строганова очищенный апельсин, сказала:
- Он большой повеса, этот самый толстячок. Помесь селадона с сибаритом...
- Есть мадам, смачное, круглое словцо: "бабник".
Екатерина рассмеялась:
- Бабник, бабник!.. Ах, как это чудесно, - и, достав золотой карандашик, записала в книжечку: "Бабник - сиречь по бабским делам мастер".
- Про таких господ пышнотелые субретки из простушек говорят: "Этот барин ерзок на руку", - наддавал жару краснобай Строганов.
Екатерина снова рассмеялась. Кончики ушей её закраснелись, видимо, от смущенья перед Строгановым, она записала: "Ерзок на руку - сиречь в бабской стратегии имеет достодолжный натиск и проворство, раз-два-три".
- С тобой, Александр Сергеич, поведёшься, многим фигуральностям и весёлым терминам научишься.
- Да, матушка, это правда... С собакой ляжешь - с блохами встанешь, как говорится.
- А знаешь, мне, как в некотором разе сочинительнице, хотя и весьма посредственной, все эти простонародные словечки и присказки зело необходимы.
- Матушка! - воскликнул Строганов. - Да вы же...
- Помолчи, Александр Сергеич, знаю, что расхваливать будешь мои листомарательные опусы. А вот господин стихотворец Сумароков да журнальных дел мастер Новиков поругивают меня в своих статейках. Иной раз, чёрт их возьми, пребольно. Хотя я к ним, к этим диатрибам, особой обиды не питаю, а всё русское, народное - былины, песни - я ценю не меньше, чем они. Вот я и пословицы собрать заказала Ипполиту Фёдоровичу Богдановичу...
- Собрание пословиц было бы осмотрительнее заказать актёру Чулкову, сказал Строганов. - Он записывает пословицы и песни непосредственно из уст народа и не портит их.
Екатерина, выразив на лице мину притворного недоумения, подняла брови и проговорила:
- А знаете что... Я очень ценю как пиита Михайлу Попова.
- Попова? Но ведь они с Чулковым только готовые песни собирают.
- Попов и сам отменно изобретает их, - перебила Екатерина. - Я знаю две его песенки по образцу народных, я наизусть вытвердила их. Одна, "Ты бессчастный добрый молодец", даже певчими моими распевается.
- Вы, мадам, видать, обожаете народные песни?
- А ведомо тебе, при каких обстоятельствах я полюбила их? Как-то, ещё будучи великой княгиней, я ночью прокралась в комнату тётушки, императрицы Елизаветы, прельстила меня песня: кто-то складно-складно пел чудным голосом. А пел её наш милый Алексей Григорьевич Разумовский, бывший пастушок... Он поёт, а чуть пьяненькая матушка Елизавета подшибилась рукой, глядит на него и плачет. Сцена - умиления достойна. И я-то едва-едва не расплакалась, столь складно, столь изумительно пел граф Разумовский*. С тех самых пор я без ума от простонародной песни.