Страница 11 из 46
- А, Никита Иваныч!.. Добро пожаловать к нашему шалашу, поторопилась сказать Екатерина, косясь на красный, иностранной коллегии, портфель.
- Во-первых, - целуя изящную надушенную её руку, проговорил Панин. Во-первых, прошу прощения, Екатерина Алексеевна, что я по необходимости нарушил ваше рандеву с друзьями.
- В чём есть сия необходимость? Неотложные дела? - и царица снова покосилась с неприязнью на портфель. - Турция? Франция?
- И Турция и Франция, Екатерина Алексеевна. И ежели вы милостиво разрешите мне... - начал Панин, приготовившись открыть портфель.
Но Екатерина, коснувшись веером его руки, произнесла официальным, лишь слегка и с натугой подогретым тоном:
- Граф, только не здесь. Решать дела я привыкла у себя в кабинете, где скоро имею быть.
- Прежде всего я пекусь об интересах России, мадам...
- Я тоже, граф, - сухо сказала Екатерина.
Движением губ выразив на лице лёгкую гримасу досады, граф холодно поклонился и с подчёркнутой поспешностью отошёл прочь от Екатерины.
Царица была довольна тем, что ей представился случай несколько принизить в глазах посторонних своего давнишнего противника. Сложное чувство таилось у неё к этому гордому, умному и просвещённому человеку, первому сановнику империи и воспитателю её сына Павла. Он помогал ей войти на ступени трона, и за оказанную помощь она оставалась неизменно признательной. Но этот же самый Панин, опираясь на свою партию, мечтал лишить её престола в пользу малолетнего Павла. Унизительный для Екатерины торг вёл с ней Панин накануне самого переворота, жертвой которого стал царствовавший в то время Петр III. Под личиной доброжелательства и дружбы всесильный Панин собирался не более не менее - превратить её в послушную ему куклу на троне.
- Я мыслил бы, - говорил тогда Панин, - императором быть Павлу Петровичу, возлюбленному вашему сыну.
- А я, при малолетнем сыне моём, регентша?
- Да, государыня, - отвечал Панин твёрдо.
Как?! Ей быть регентшей при сыне, чтоб, когда он возмужает, навсегда утратить власть? Нет, никогда этого не будет, ни-ко-гда!
- Я так несчастна, так унижена своим супругом, что для блага России готова скорее быть матерью императора, чем оставаться супругой его, - с горечью ответила Екатерина и заплакала.
Екатерина всегда будет помнить, как Панин упал к её ногам, стал утешать её, стал целовать ей руки. Каждый поцелуй его был для Екатерины поцелуем Иуды. И она тотчас решила припугнуть Панина, в прах разбить его дерзкие мечтанья.
- Но... милый друг мой, Никита Иваныч, - сказала она, - у меня единая надежда на бога, на вас и на преданную мне гвардию. Да, да, на гвардию...
Она видела, как властный царедворец весь внутренно сжался. Карта его была бита. Да, Екатерина опиралась, с помощью братьев Орловых, на многочисленную гвардию; Панин - лишь на десяток-другой сановитого дворянства.
Такого коварного поступка она вовеки не могла простить Панину. Но ведь он главный механик всего государственного аппарата, он влиятельнейший из вельмож, он мудро руководит внешней политикой, с его мнением считается Европа. Словом, в то время Панин много значил для дела Екатерины. Однако это было десять лет назад, а теперь... Теперь престол Екатерины крепок и незыблем, "бразды правления" она сама научилась держать в своих руках, а наследник престола Павел ещё слишком юн и лишён необходимых качеств в опасной борьбе за власть. Он никогда не посмеет да и не сможет - свергнуть мать с престола. Ему не на кого опереться, и никакие Панины не в состоянии помочь ему.
Такие мысли, то чётко, то вразброд, вскипали в мозгу Екатерины. Сердце сжималось, взор устремлялся куда-то вдаль или обращался внутрь взволнованной души.
Нет, она и здесь, в этом тихом убежище, не может оставаться лишь любезной хозяйкой, каждый час и каждый миг она - императрица.
Рассеянно прислушивается Екатерина к беспечной болтовне двух своих друзей, она им улыбается, иногда произносит ту или иную фразу, но взор её, как бы пронизывая каменные стены, видит шагающего по дворцовым залам Никиту Панина. "До свидания, до свидания, Никита Иваныч... От подножия престола вы скоро будете устранены окончательно".
После досадного разговора с Екатериной граф Панин понуро шёл по коридорам огромного пустынного дворца, пробиваясь на половину великого князя Павла.
"Вот ужо-ка, ужо она женит сына, всякими милостями осыплет меня и вышвырнет! Землями наградит да золотом. Ей казённого-то сундука не жаль, всё больше и больше раздражался Панин. - Эх, Никита, Никита!.. Ляжками, брат, ты не вышел, да и нос у тебя не столь казистый - а ля рюсс. А то бы..." - горько проиронизировал он над собою.
В китайском, с тёмно-красным драконом, чайнике дежурная фрейлина подала горячий чай, цукерброды и сухарики. Екатерина налила гостям по чашке.
Камер-лакей неслышной поступью приблизился к царице и поднёс ей на серебряном подносе два пакета с сургучными печатями.
- Из действующей армии, ваше императорское величество. Экстра! отчеканил браво лакей, стоя навытяжку.
По знаку царицы он удалился. Екатерина читала надписи на конвертах. В правом углу одного было крупно и безграмотно означено: "в сопственные ручьки... екстра". Это от Григория Орлова. На другом, мелким почерком: "Экстра". Это от Григория Потёмкина. Два Григория, два фаворита - бывший и будущий. Они как лёгкое облако проплыли перед взором Екатерины, улыбнулись ей и оба исчезли. И на их месте появился на миг во всей реальности красавчик Васильчиков. Екатерина нервно шевельнулась, вздохнула и положила нераспечатанные конверты на круглый столик.
В этой скромной келье она не только императрица, но и женщина, с прихотливыми чувствами, с непостоянным сердцем. Впрочем, Екатерина Алексеевна не без основания могла гордиться тем, что она в первую очередь императрица-женщина и лишь потом - женщина-императрица. Разум всегда властвовал у неё над чувствами.
- Итак, господа, - после длительной паузы начала Екатерина, - в Турции война, кровь проливается, смерть разгуливает, а мы вот тут сидим да кой-кому косточки перемываем.
- Смею ласкать себя надеждой, мадам, - торопливо проглотив цукерброд, сладким голосом проговорил Елагин, - что война расширит пределы вашей империи и...