Между полюсами

Оба высказанных мнения позволяют мне сделать два вывода. Во-первых, о колоссальном значении славянофильского представления о совершенно особой, ни с чем не сравнимой русской судьбы, на которую всегда можно сослаться, когда осознание отодвинутости соплеменников Толстого и Достоевского на самый дальний край европейского культурного пространства (дальше прибалтов, дальше украинцев, а может быть, и белорусов!) становится невмоготу. И во-вторых, об огромной привлекательности главного идеала западников — мечты об уважении к достоинству отдельно взятой человеческой личности, которое и составляет главную цель исторического прогресса. Прогресса, который хотя бы частично удалось осуществить в России в период ее наивысшего расцвета и который был бы немыслим без неустанной созидательной деятельности русских западников и — шире — русских европейцев.

Что удалось западникам

В начале шестидесятых годов XIX века, в эпоху Великих реформ, многим даже самым пристальным наблюдателям русской общественной жизни казалось, что непримиримый спор западников и славянофилов давно утратил свою актуальность и что оба предлагавшихся ранее решения русских “проклятых вопросов”, западническое и славянофильское, в равной степени устарели. “К их домашним раздорам наше время совершенно равнодушно”[18], — писал Достоевский о славянофилах и западниках в объявлении о подписке на журнал “Время” на 1861 год. A спустя год он иронизировал:

Конечно, западничеству не растолкуешь его исключительности ни за что; только обругают за это, и больше ничего. С славянофилами тоже в этом смысле спорить нельзя, всё одно что воду толочь. Не за смысл, собственно, этих старинных теорий мы теперь и упрекаем их. Мы верим, что эти две наивнейшие и невиннейшие теперь в мире теории умрут наконец сами собою, как две дряхлые ворчливые бабушки в виду молодого племени, в виду свежей национальной силы, которой они до сих пор не верят и с которой до сих пор, по привычке всех бабушек, обходятся как с несовершеннолетней малюткой[19]

Однако история показала, что великий писатель был не прав. “Наивнейшие и невиннейшие” теории оказали огромное влияние и на самого Достоевского (впрочем, сам он этого нисколько не отрицал), и на состояние русских умов на протяжении полутора столетий. Более того: внутренняя и внешняя политика России, государственные и правовые институты, наука и культура развивались в идеологическом горизонте, возникшем в результате “старинной” полемики западников и славянофилов. О воздействии последних на судьбы страны во второй половине XIX и в ХХ веке было написано немало. О роли западников и западничества в определении исторических судеб России в последние предреволюционные десятилетия известно гораздо меньше.

Как бы ни пытались доказать, что западничество (как и славянофильство) было лишь доморощенной, “салонной” теорией, факты свидетельствуют об ином. Едва возникнув, еще в сороковые годы, оно пусть в строго ограниченных рамках, но все же начало воздействовать на русскую общественную жизнь. Дело в том, что идеи, выдвигавшиеся западниками и распространявшиеся ими не только в ходе дебатов в московских и петербургских гостиных, но и в печати, отвечали насущным духовным потребностям образованной публики, оказывались созвучными с наиболее чувствительными пунктами ее “горизонта ожиданий”. Особую популярность сыскали статьи Белинского, которые вызывали у читателей литературных журналов неслыханный энтузиазм[20] Важно подчеркнуть тот факт, что именно западничество, а не славянофильство отвечало чаяниям широких кругов образованного общества в середине XIX века, — и лишь спустя десятилетия симпатии стали разделяться поровну, а иногда, как, например, в начале XX столетия или позднее, в брежневские времена, даже склоняться в сторону славянофильства. И вновь стоит обратиться к Достоевскому шестидесятых годов, к Достоевскому-почвеннику, который — на этот раз в высшей степени метко и проницательно — определил причины, по которым современное ему русское общество решительно предпочло славянофилам западников[21]:

Будто в западниках не было такого же чутья русского духа и народности, как в славянофилах? Было, но западники хотели по-факирски заткнуть глаз и ушей перед некоторыми непонятными для них явлениями; они не хотели оставить их без разрешения и в о ч т о б ы т о н и с т а л о отнестись к ним враждебно, как делали славянофилы; не закрывали глаз для света и хотели дойти до правды умом, анализом, понятием. Западничество перешло бы свою черту и совестливо отказалось бы от своих ошибок. Оно и перешло ее наконец и обратилось к р е а л и з м у, тогда как славянофильство до сих пор еще стоит на смутном и неопределенном идеале своем, состоящем, в с у щ н о с т и, из некоторых удачных изучений старинного нашего быта, из страстной, но несколько книжной и отвлеченной любви к отечеству, из святой веры в народ и в его правду, а вместе с тем (зачем утаивать? отчего не высказать?) — из панорамы Москвы с Воробьевых гор, из мечтательного представления московских бар половины семнадцатого столетия, из осады Казани и Лавры и прочих панорам, представленных во французском вкусе Карамзиным, из впечатления его же “Марфы Посадницы”, прочитанной когда-то в детстве, и наконец, из мечтательной картины полного будущего торжества над немцами, несколько даже физического, — над немцами непрощенными и даже, уже после торжества над ними, попрекаемыми. Мы вовсе не хотим смеяться, говоря это, да и смеяться-то не над чем; но мы хотели только заявить о несколько мечтательном элементе славянофильства, который иногда доводит его до совершенного неузнания своих и до полного разлада с действительностью. Так что во всяком случае западничество все-таки реальнее славянофильства, и, несмотря на все свои ошибки, оно все-таки дальше ушло, все-таки движение осталось на его стороне, тогда как славянофильство постоянно не двигалось с места и даже вменяло это себе в большую честь. Западничество смело задало себе последний вопрос, с болью разрешило его и, через самосознание, воротилось-таки на народную почву и признало соединение с народным началом и спасение в почве. Мы, со своей стороны, заявляем как факт и твердо верим в непреложность его, что в теперешнем, чуть не всеобщем (кроме некоторых крайних и смешных исключений) повороте к почве, сознательном и бессознательном, влияние славянофилов слишком мало участвовало, а даже, может быть, и совсем не участвовало. Партия движения шла собственным путем и осмыслила свой путь собственным анализом. Но и признав необходимость почвы, она прежнею жизнью, прежним развитием убедилась, что дело не в проклятии, а в примирении и в соединении, что реформа, отжившая век свой, все-таки внесла к нам великий элемент общечеловечности, заставила нас осмыслить его и поставила его в нашем будущем как главное назначение наше, как закон природы нашей, как главнейшую цель всех стремлений русской силы и русского духа. И заметьте себе: западникам сочувствовала всегда у нас масса общества. Не презирайте ее, эту зарождающуюся массу! не говорите о ней, как уж и слышится с некоторых сторон, что масса нашего общества слишком ничтожна, слишком невежественна, слишком изуродована на европейский лад и уже подгнила, прежде чем хоть во что-нибудь успела сложиться. Не утешайте себя этим, не пренебрегайте инстинктами общества, каковы бы они ни были. Вспомним, что общество страстно сочувствовало западникам и разделяло все их ошибки и увлечения, тогда как постоянно принимало славянофильство за маскарад. А где тайна этого сочувствия массы? Тайна в том, что жизнь, хоть какая-нибудь, что действительность, что обновление, что залоги будущего, что даже самый возврат на родную почву и первый шаг к тому — все-таки в руках реалистов, потому что европеизм, западничество, реализм — все-таки это возрожденная жизнь, начало сознания, начало воли, начало новых форм жизни. Западничество шло путем беспощадного анализа, и за ним шло все, что могло идти в нашем обществе. Реалисты не боятся результатов своего анализа[22]

[18]

Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972–1990. Т. 18. С. 37.

[19]

Достоевский Ф.М. Славянофилы, черногорцы и западники, самая последняя перепалка // Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 20. С. 27.

[20]

В своих мемуарах “Замечательное десятилетие” П.В.Анненков отмечает, что статьи Белинского оказали огромное влияние на учителей русского языка и словесности казенных училищ, которые сумели “заразить” идеалами критика “всё благородное русское юношество”. “Под предлогом разбора русских сочинений Белинский занят был единственно исканием основ для трезвого мышления, способного устроить разумным образом личное и общественное существование” (Анненков П.В. Литературные воспоминания. М., 1960. С. 140–141). А.И.Герцен в “Былом и думах” вспоминает: “Пять раз хаживали студенты в кофейные спрашивать, получены ли ”Отечественные записки“: тяжелый номер рвали из рук в руки. ”Есть Белинского статья?“ — ”Есть“, — и она поглощалась с лихорадочным сочувствием, со смехом, со спорами… и трех-четырех верований, уважений как не бывало” (Герцен А.И. Собр. соч. Т. IX. С. 30. Курсив А.И.Герцена. — В.Щ.). Но ведь трезвое мышление и рационализация личного и общественного существования — программа всех западников; она-то и привлекала учительскую интеллигенцию и учащуюся молодежь. Огромную роль сыграли тут и личные качества Белинского. Задумываясь над причинами небывалого авторитета критика “как среди созидавшегося тогда свежего литературного круга, так и среди интеллигентной читающей публики”, Д.В.Григорович констатирует: “Не столько ум и логика обусловили его силу, сколько совокупность их с нравственными его качествами. Это был палач всего искусственного, деланного, фальшивого, неискреннего, всяких компромиссов и всякой неправды, где бы таковая ни являлась. При этом он обладал громадным талантом, редким эстетическим чувством, страшной энергией, жгучим словом, горячею возвышенною душою, восторженностью и теплейшим, деликатнейшим и отзывчивым сердцем во всем. Словом сказать, его можно назвать: могучий критик-поэт” (Григорович Д.В. Литературные воспоминания. М., 1987. С. 219).

[21]

Да и сам он, уже вовсю провозглашавший почвенническую программу, сознательно выбирал идеалы западников, хотя и призывал соединять их с “народным началом”, главным свойством которого он считал “общечеловечность” (см., напр.: Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 19. С. 62).

[22]

Там же. Т. 19. С. 60–61 (разрядка Ф.М.Достоевского, курсив мой. — В.Щ.).