Страница 7 из 7
Однако и тут все обстоит не так просто и однозначно. Чернышевский полемизировал с Герценом, но совершенно иначе относился к наследию Белинского, которого, скорее всего, не причислял к разряду идеалистов и “лишних людей” и совершенно обоснованно считал плебеем, дворянином лишь “по бумагам”, но не по сути характера и воззрений. Еще больше могло ему импонировать то, что “неистовый Виссарион” был таким же самым умственным пролетарием, как и он сам. Весьма примечательно также то, что Чернышевский высоко ценил именно западнические, просветительские по духу высказывания Белинского, о чем однозначно свидетельствуют и “Очерки гоголевского периода русской литературы”, и позднейшие тексты. Ведущий публицист “Современника” был настолько проницателен, что разглядел аристократические и романтико-активистские мотивы в мировоззрении Герцена, которые неизбежно сталкивали его на позиции “кающегося дворянина”, “народника” (в самом широком понимании этого слова), а в ряде случаев превращались в суровую критику просветительского оптимизма[39] Эти мотивы были Чернышевскому совершенно чужды. Но чужды они были и классическому западничеству, на фоне которого Герцен всегда стоял несколько особняком. Так что в отношении просветительских тенденций, характерных для западничества, наследниками последнего стали как раз Чернышевский и другие “поздние внуки Просвещения” — Н.А.Добролюбов, М.А.Антонович, М.Е.Салтыков-Щедрин, Д.И.Писарев, В.А.Зайцев или В.А.Слепцов[40] Именно они старались выполнить и обогатить новыми элементами просветительскую программу западников, в то время как меланхолический шопенгауэрианец Тургенев и правый гегельянец Чичерин старались выполнять их либеральную программу.
Демократическую же программу каждое по-своему выполняло и правое, и левое крыло. Принцип равенства всех людей в правах независимо от их пола, возраста, происхождения, способностей или социального положения признавали незыблемым и либералы, и сторонники Чернышевского. Однако левые просветители все-таки понимали демократию более “по-русски”, как “апологию плебеев”[41], то есть наделение широко понятых общественных низов всеми возможными правами и принятие их системы ценностей при полном равнодушии к участи не только аристократов крови, но и в значительной степени аристократов духа — а это звучало совсем иначе, чем несколько наивная, но светлая, лишенная какой бы то ни было ненависти к “белой кости” мечта Белинского о перенесении демократических нравов кружка Станкевича на все русское общество[42] Став выразителями антидворянских чаяний разночинцев, Чернышевский и Добролюбов полностью проигнорировали мудрую и до сих пор не потерявшую своей актуальности мысль Белинского о том, что общечеловеческие ценности, которые составной частью входят в любую национальную культуру, создаются социальной и духовной элитой, освобожденной от тяжелого производительного труда и наделенной разного рода привилегиями, и что в России эту культурообразующую роль сыграло дворянство[43]
Но, со своей стороны, либеральные профессора и адвокаты отвергали популистскую интерпретацию демократии как “права для бедных” и настаивали на том, что равенство прав не может означать фактического (в частности, имущественного) равенства всех членов общества. Кавелин, к примеру, вполне резонно полагал, что коммунистический принцип равного распределения национального богатства между потребителями неосуществим ни при каких условиях, поскольку общественное неравенство составляет объективную закономерность, которая вытекает из биологической и психической природы человека. Люди рождаются неравными друг другу по физическим качествам, умственным способностям и психическим склонностям, и делить все блага поровну только потому, что у всех людей более или менее одинаковые желудки, было бы вопиющей несправедливостью по отношению к сильнейшим, способным, трудолюбивым[44]
И тут мы вплотную подходим к более уязвимым сторонам либерально-демократической программы западников. В бочку меда, которую до сих пор представляло собой мое повествование, приходится добавить пресловутую ложку дегтя.
Выступая против осуществления на практике принципа механического равенства всех членов общества, либералы сводили понятие демократии к наличию формальных свобод и прав, которые, конечно же, абсолютно необходимы, но которые не были в состоянии гарантировать осуществление этих прав и свобод на практике и распространение их на все сословия и социальные группы. Ведь даже самая гуманная конституция и самые свободные выборы не исключают демагогических обещаний, подкупа избирателей и других видов социотехники, направленных на манипулирование общественным мнением и на обеспечение наибольшего числа голосов не самым способным, трудолюбивым или культурным, а самым в данный момент популярным кандидатам.
Либералы исходили и по сей день исходят из идеалистического и, по сути дела, утопического представления о том, что демократия в традиционном западном понимании (формальные свободы и равенство в правах без фактического равенства всех субъектов) представляет собой саморегулирующийся механизм, подобный свободному рынку, и что этот механизм лучше чего бы то ни было способен выявить правящую элиту, которая в самом деле будет выражать чаяния большинства членов общества, а не только определенных партий и групп интересов. На самом же деле и в условиях свободного рынка терпят банкротство вполне достойные производители и исчезают хорошие товары, сменяясь весьма посредственной, но зато “конкурентоспособной” продукцией безликих международных концернов, и в условиях либеральной демократии могут от имени “всего народа” быть избранными и осуществлять власть бездарные и безответственные деятели, чьи интересы не имеют ничего общего с интересами нации. Конечно, можно и даже нужно уповать на мудрость и культуру избирателей — но если все пути к культуре и образованию были для этих избирателей на протяжении столетий закрыты сословными перегородками, как это было в России, или финансовой немощью, как зачастую случается и на Западе? Тут-то и кроятся причины пресловутого “восстания масс” (Х.Ортега-и-Гассет), о котором старались не думать либеральные последователи западников и которое оказалось горьким уделом России в ХХ веке. Идеализм, своего рода либеральное благодушие сами по себе не были ничем зазорным или тем более безнравственным, но в обличье ревнивого недовольства полуобразованных масс они-то и составляли и по сей день составляют ахиллесову пяту либерализма. Террористический акт 11 сентября 2001 года еще раз подтвердил эту горькую, трагическую истину.
[39]
Как в книге “С того берега”, которую не случайно высоко ценил антипросветитель Достоевский.
[40]
Сказанное не означает, что все упомянутые деятели оттепели шестидесятых годов были единомышленниками. Достаточно вспомнить “раскол в нигилистах” (выражение Достоевского) — бурную полемику просветительских радикалов из “Современника” с позитивистами из “Русского слова”, которая разгорелась в 1863 г. Но ведь единомыслия вообще не существует “в природе”: даже Добролюбов с Чернышевским не во всем друг с другом соглашались.
[41]
В словаре В.И.Даля читаем: “Демократия — ж. греч. народное правление; народодержавие, народовластие, мироуправство; противоп. самодержавие, единодержавие или аристократия, боярщина и пр.” (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. I. М., 1978. С. 427). Это означает, что в условиях России демократией признавалось наделение властью и привилегиями не одного простого (“черного”) люда, но тем более не одной образованной и европеизированной верхушки общества (“боярства”), а “мира”, то есть представителей всех сословий, как это было, скажем, в XVII в. в Земском соборе. А это, в свою очередь, означало целую революцию, поскольку вплоть до 1861 г. социальными привилегиями, имущественными и некоторыми избирательными правами обладали только дворяне. Доступ к свободам и культурным благам, открытый для других сословий, означал в России уважение для тех, кто не умел вести себя “в приличном обществе”, то есть говорить без акцента по-французски, фехтовать, танцевать мазурку, играть в вист или в бостон и пользоваться ножом и вилкой — ведь недворяне не имели почти никакой возможности всему этому выучиться. Проявление терпимости или даже благосклонности к “азиатскому”, как считали многие дворяне, невежеству большинства соотечественников стало постепенно ассоциироваться с понятием демократии. И потому уже в словаре С.И.Ожегова можно, наряду с классическим определением демократии, аналогичным тому, что приводит В.И.Даль, прочесть: “Демократичный, — ая, ое; — чен, — чна. Свойственный широким слоям трудового народа, простой” (Ожегов С.И. Словарь русского языка. Около 57 000 слов. Изд. 13-е, испр. / Под ред. проф. Н.Ю.Шведовой. М., 1981. С. 142).
[42]
В конце 1850-х гг. Чернышевский называл демократами левых радикалов, которые “имеют в виду по возможности уничтожить преобладание высших классов над низшими в государственном устройстве, с одной стороны, уменьшить силу и богатство высших сословий, с другой — дать более веса и благосостояния низшим сословиям” (Чернышевский Н.Г. Полн. собр. соч.: В 16 т. М., 1939–1953. Т. V. М., 1948. С. 216).
[43]
Ср. аналогичное мнение одного из наиболее компетентных знатоков русской культуры XVIII–XIX вв.: “В массовом сознании долгое время сразу же возникал образ “эксплутатора”, вспоминались рассказы о Салтычихе и то многое, что по этому поводу говорилось. Но при этом забывалось, что та великая русская культура, которая стала национальной культурой и дала Фонвизина и Державина, Радищева и Новикова, Пушкина и декабристов, Лермонтова и Чаадаева и которая составила базу для Гоголя, Герцена, славянофилов, Толстого и Тютчева, была дворянской культурой” (Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (ХVIII — начало XIX века). СПб., 1994. С. 15 (курсив Ю.М.Лотмана. — В.Щ.).
[44]
Ср.: Корсаков Д. К.Д.Кавелин. Очерк жизни и деятельности СПб., 1896. С. 257.