Между полюсами

Такое утверждение не противоречит исторической истине до тех пор, пока мы, исходя из него, не примемся доказывать, будто понять истинную Россию можно, только изучая ее “чисто русские” начала, которые — в следующей мысли как раз и заключается суть весьма распространенного предрассудка — находятся с общеевропейскими началами в непримиримом противоречии. В первую очередь объявляется несовместимым с основами основ западноевропейской цивилизации православное вероисповедание, которое совершенно необоснованно противопоставляется “всему христианству”, органической частью которого является. Далее из этого следует, что истинно русскими можно считать лишь те явления русской мысли, литературы и — шире — культуры, которые более или менее сознательно апеллируют к православию по принципу “кто не православный, тот не русский” или по крайней мере “не совсем русский”. Дальше — больше. Если, скажем, Пушкин говорил преимущественно по-французски, восхищался Вольтером, написал кощунственную поэму “Гавриилиада”, а затем, заинтересовавшись христианской тематикой, положил в основу стихотворения “Странник” книгу английского поэта Джона Беньяна “The Piligrim’s Progress”, то он далек от подлинной России. Можно и иначе: Пушкина воспитывала простая русская крестьянка Арина Родионовна Яковлева, он любил народные песни и сказки, временами даже постился, причащался и исповедовался по православному обряду, венчался в церкви, писал жене письма по-русски, в “Борисе Годунове” создал незабываемый образ православного монаха Пимена, а под конец жизни написал стихотворение “Отцы пустынники и жены непорочны…”, в основу которого положил молитву Исаака Сирина. Все это означает, что он не только национальный русский, но и подлинно православный поэт.

Идемте далее. Перед нами два современника — Достоевский и Тургенев. То, что первый из них воплощает глубины русского духа, благодаря Мережковскому, Шестову и Бердяеву стало общим местом и публицистическим клише. А второй? Постепеновец, либерал-западник, трезво оценивший ситуацию и скептически относившийся к любого рода историческим миссиям — так ли он типичен для России? Да, конечно, замечательный стилист, и в прозе его звучит великолепная русская речь, но русский ли дух? Да, в своем творчестве он отразил множество замечательных явлений русской общественной жизни, но глубоко ли проник не просто в человеческую, а именно в русскую душу? Человек нерелигиозный, агностик, далекий от православия, воспитанный на классической немецкой философии, поклонник Шопенгауэра и Ренана — полноте, да неужели, чтобы понять Россию, нужно читать “Рудина” или “Отцов и детей”?

Список подобного рода ложных противопоставлений “русского” и “не совсем русского” можно продолжать и продолжать: вполне русский Николай Федоров и не вполне русский Владимир Соловьев (кто-то не может простить ему христианского экуменизма), вполне русский Бердяев и “не вполне” М.О.Гершензон, “вполне” Цветаева и “не вполне” Мандельштам. Или ближе к нашим дням: вполне русский православный и консервативный Солженицын и не вполне русский агностик и либерал Сахаров. Даже люди широких взглядов, далекие от предрассудков и остерегающиеся стереотипного мышления, предпочитают изучать Россию по Хомякову, Достоевскому и Солженицыну, а не по Чаадаеву, Тургеневу и Сахарову. В этом смысле мое кредо звучит предельно ясно: изучать Россию нужно и по тем, и по другим.

Русский европеизм, западничество и либерализм[10] столь же необходимы для понимания специфически русского стиля мышления, как и православное богословие, славянофильство или религиозная философия начала ХХ века. Полезно порою рассмотреть вообще все русское национальное самосознание трех последних столетий как бы растянутым между двумя полюсами — “русофильским” и “западническим”[11], однако чрезмерное увлечение первым из них и малейшее пренебрежение вторым нередко порождает новые стереотипы в духе пресловутой развесистой клюквы.

Я отдаю себе отчет в том, что моя мысль о бесспорности русского европеизма может вызвать весьма обоснованные сомнения у многих хорошо осведомленных читателей. К тому же события последних лет не благоприятствовали надеждам на скорое осуществление давнишней мечты русских европейцев о действительном и обоюдном уничтожении всех видимых и невидимых границ, отделяющих Россию от остальной Европы. Но политическая “суета сует” не должна заслонять от нас широкой перспективы всего исторического развития. Речь идет в первую очередь об истории трех последних столетий, в течение которых Россия превратилась из глухой европейской окраины, упомянутой в литературе высшего ранга всего один раз, в трагедии Кальдерона “Жизнь есть сон”, в могущественную мировую державу, которая внесла в общечеловеческую сокровищницу науки и культуры немало подлинных шедевров материи и духа. Никакие разумные доводы об эфемерности русского могущества, никакие рациональные и справедливые указания на то, что избранный Россией путь европеизации был с самого начала не лишен пороков и привел страну к трагедии 1917 года со всеми ее последствиями, не могут отменить того простого факта, что без сознательной ориентации образованных кругов на западные ценности нельзя себе представить ни русского национального поэта Пушкина[12], ни успехов земства, ни открытия Д.И.Менделеевым периодической таблицы элементов, ни столыпинской аграрной реформы, ни полета Гагарина в космос. Нельзя вообразить себе даже возникновение славянофильства, немыслимого без философской выучки в школе Гердера, Шеллинга и Баадера[13]

Все сказанное касается не только русского европеизма, широкие границы которого вмещают как просвещенный абсолютизм Александра I, так и, к примеру, аристократический эстетизм явного врага и тайного приятеля Европы Константина Леонтьева[14] Это касается и собственно западничества как конкретного идейного течения середины XIX века.

Специалисты-историки, с которыми я не раз обсуждал волнующую меня проблему значения западничества, не раз подчеркивали его исключительное значение для бурного развития русского общества и русского государства во второй половине XIX и в начале XX столетия в самом благоприятном, как показала история, направлении. Позволю себе привести мнения двух выдающихся историков — ныне покойного профессора Московского университета Петра Андреевича Зайончковского и профессора Гарвардского университета Ричарда Пайпса. Первый в частной беседе не раз с упорством подчеркивал: все, что в пореформенной России удалось и чего русским нечего было стыдиться перед Европой, то есть правовая система, гласные суды присяжных, структура военной службы, местное самоуправление (земство), система образования, научные учреждения, гражданское общество с хорошо функционировавшим кодексом чести и общественным мнением, — все это дело западников и их последователей, а не славянофилов, идеи которых были хороши для метафизических словопрений[15], но мало пригодились на практике[16] Второй в частном письме от 30 августа 1988 года писал мне:

I fully share your enthusiasm for Russian Westerners (then and now) and I believe that the course they indicated was (and is) the only true one for Russia to take. You are right in stressing the early roots of Westernism. At the same time, I would allow more general support for Slavophil’s ideas than you seem to give. The Orthodox religion, by isolating Russians for so long from the main body of Christianity, had created a sense of uniqueness and defensiveness that takes, in modern times, the form of exclusive nationalism. On my recent trip to Russia (June 1988) I ran into more Slavophils than Westerners[17]

[10]

Явления эти родственны, но не идентичны друг другу. Речь об этом пойдет в дальнейшем изложении.

[11]

Возможны и иные подходы к истории русской мысли с точки зрения “единства и борьбы противоположностей”. Один из них имеет место в содержательном и весьма компетентном труде краковского исследователя Гжегожа Пшебинды “От Чаадаева до Бердяева. Спор о Боге и человеке в русской мысли (1832–1922)” — Przebinda G. Od Czaadajewa do Bierdiajewa. SpoЂr o Boga i czlowieka w mysЂli rosyjskiej (1832–1922). KrakoЂw, 1998. Автор книги утверждает, что главная линия, разделяющая русских мыслителей на два лагеря, связана не с их отношением к Западу, а с их отношением к Богу и человеку. Сторонники имманентной философской формации (к примеру, А.И.Герцен, Н.Г.Чернышевский, П.Л.Лавров, Г.В.Плеханов) рассматривали человека, живущего в имманентном, самодовлеющем, “безбожном” мире, в качестве единственной “меры всех вещей”. Для их противников, относившихся к формации трансцендентной или провиденциалистской (П.Я.Чаадаев, В.С.Соловьев, Н.А.Бердяев и др.), мир представлялся не чем иным, как творением Господа, а человек — “образом и подобием Божиим” (Там же. С. 5). По всей вероятности, возможности бинарного рассмотрения русской мысли этим не исчерпываются, но каждый из подобных анализов заключает в себе определенную долю схематизма.

[12]

Напомним известный факт: первым языком Пушкина был французский; свои первые литературные произведения поэт написал на языке Вольтера и Мирабо. Несмотря на всю универсальность пушкинского гения, значение французского Просвещения для формирования его мировоззрения и литературных навыков трудно переоценить (ср. также: Алексеев М.П. Пушкин и наука его времени // Алексеев М.П. Пушкин: Сравнительно-исторические исследования / Отв. ред. Г.В.Степанов, В.Н.Баскаков. Л., 1984. С. 22–174). Поэтому утверждения об “истинно православном” характере пушкинского творчества, не раз звучавшие из уст моих соотечественников во время недавнего двухсотлетнего юбилея, могут быть отнесены к числу явных курьезов.

[13]

Ср.: Степун Ф. Немецкий романтизм и русское славянофильство // Русская мысль. 1910. Кн. 3. С. 65–91 (второй пагинации).

[14]

Глубокий анализ неоднозначной позиции К.Н.Леонтьева содержится в кн.: Bohun M. Kontrrewolucja i pesymizm. Filozofia spoleczna Konstantina Leontjewa. KrakoЂw, 2000.

[15]

Справедливости ради заметим: метафизические словопрения — вещь также далеко не бесполезная.

[16]

Подобную точку зрения неоднократно высказывал также ученик П.А.Зайончковского Константин Васильевич Душенко.

[17]

“Я вполне разделяю ваш энтузиазм относительно русских западников (старых и нынешних) и верю в то, что ими указанный путь был и есть единственный верный путь, который может избрать для себя Россия. Вы правы, когда подчеркиваете, что корни западничества уходят в далекое прошлое. Но в то же время я хотел бы напомнить, что славянофильские идеи пользуются повсеместной поддержкой в большей степени, чем вы это себе представляете. Православное вероисповедание, которое стало причиной столь долгой отъединенности русских от основной части христианского сообщества, выработало в них чувство уникальности и некий комплекс защиты перед внешним миром, что и привело к появлению известного рода национальной исключительности. Во время моей последней поездки в Россию (в июне 1988 года) я чаще наталкивался на славянофилов, чем на западников” (перевод мой. — В.Щ.).