Страница 11 из 19
Я выбегаю на небольшую полянку. Ветви над ней не смыкаются так густо, и мне видно серое небо. На нём уже проступает бледное пятно луны. Кроме той тропинки, что привела меня сюда, в разные стороны расходятся ещё четыре. Куда повернуть? Волчий вой больше не слышен…
Но поворачивать мне никуда и не надо. На другом конце поляны появляется чёрная тень, которая тут же распадается на два силуэта — человеческий и звериный. Мне несложно узнать и тот, и другой: и лохматого чёрного волка, пристально смотрящего на меня жёлтыми глазами, и девушку, которая держит руку у него на холке.
Мы опоздали — и я, и Вениамин-Бенни. Элеонор уже находится под заклятием волка-оборотня — равно как и Эл уже во власти чар Мэтта. Ох, Бенни, какую же неприглядную картину тебе нарисовала твоя ревность. Если бы ты откровенно поговорил со своей подругой, а не взялся домысливать всё за неё, может быть, и не пришлось бы мне стоять сейчас в заколдованном лесу перед оборотнем и вампиршей…
— Мы рады, что ты пришёл, Джереми, — слышу я голос — прекрасно мне знакомый голос Эл, лишь немного искажённый лёгкой хрипотцой и затаившейся болью. Но я не могу отделаться от мысли, что говорит волк, а не Элеонор. Более того — что именно она сейчас сидит у его ног, а не наоборот. — Мы ждали тебя…
Я снова теряю контроль над собой, растворяясь в вязких сумерках, бесплодно пытаясь оторвать взгляд от фигур на другой стороне поляны. И вроде бы неподвижно сидит чёрный волк, низко опустив тяжёлую голову и рассматривая меня исподлобья, и не колышется ни единая складка на платье Элеонор… но всё равно каким-то образом эти двое приближаются ко мне.
— Теперь всё будет хорошо, — шуршит шёпот в моих ушах. — Вениамин хотел, чтобы ты нашёл меня — и ты нашёл… Тебе остаётся только привести его сюда — и больше мы не расстанемся… Мы сможем вечно ходить по тёмным тропинкам; к нам будут приходить новые друзья, которые станут нам верны, не обманут, не предадут, не убегут… Мы всегда будем вместе…
Я силюсь поднять руку — к груди, к кресту; но рука налита тяжёлым металлом — жаль, не серебром… Пальцы цепляются за пояс, шевелятся в поисках оружия… и встречают что-то холодное. Это фляга — со святой ли водой, с колодезной ли, поздно гадать. Подняться чуть выше… одним пальцем крутануть крышечку…
Элеонор и волк уже совсем рядом.
Взмах руки — и струя воды летит прямо в них. Волк срывается с места настолько стремительно, что на миг превращается в смазанное серое пятно. Он бросается вправо, боком сбивая с ног Элеонор. На неё попадает лишь несколько капель, прожигая платье и кожу и исторгая из груди хриплый вопль, больше похожий на волчий вой. Я смотрю на неё с ужасом: но часть ужаса вызвана мыслью о том, что я едва не разрушил её красоту… К счастью, святая вода не попала на лицо, и ожоги останутся лишь на плече, на руке, там, где они будут не слишком заметны…
Ушатом холодной воды приходит следующая мысль. Кому замечать эти ожоги, кроме волка? А ему-то, скорее всего, всё равно…
Волк. Он тяжело поднимается с земли: его бок и передняя лапа превратились в чёрно-бурое месиво слипшейся шерсти и обваренной кожи, но, в отличие от стонущей Элеонор, он не издал ни звука. Зверь утратил часть своей стремительности — но это я успеваю осознать уже после того, как его челюсти щёлкают у моего плеча, срывая клок одежды и посылая по руке пылающую волну боли.
Правая рука отказывается мне служить: но левая, как это всегда бывает, обретает новые силы. Не дожидаясь приказа от меня, она срывает с груди крест и вонзает его волку в загривок. Крест входит так легко, словно бы был заточен и раскалён. Лапы волка на миг подкашиваются — но этого мига мне хватает, чтобы броситься бежать по первой попавшейся на глаза тропке.
Я не тешу себя напрасными надеждами. Волка-оборотня не убить одним ударом; Элеонор вытащит крест, и они оба пустятся за мной в погоню. Жажда мести придаст им сил, а мне силы взять негде… Не отыскать дороги… Не найти укрытия…
И тут, словно наперекор моим мыслям, деревья расступаются, открывая тускло светящуюся в лунном свете церковь.
Закон жанра: ночью в церкви гораздо опаснее, чем в лесу. Особенно в церкви Гримроуд-парка, от которой, по слухам, по округе и расползлось зло. Да и сама по себе она не выглядит гостеприимной. Две узкие башни, тянущиеся к небу, напоминают клыки — не самая приятная ассоциация в моём положении. Однако сзади ко мне приближаются вполне реальные клыки, и у меня нет другой дороги, кроме как внутрь.
В готический храм. Где мой электрический ёжик?
Я толкаю дверь… и на мгновение мне кажется, что я ослеп, оглох и обезумел.
Ни в каких ёжиках необходимости нет. Со всех сторон в меня летят лучи света, режущие глаза больнее, чем зубы оборотня. Голова раскалывается от визга и воя, в котором я через несколько секунд угадываю пение. Тут же я вижу и самого певца: он мечется по сцене, занявшей место алтаря, и крутит перед лицом микрофон, словно бы примеряется его перегрызть. Его скулёж сопровождает вовсе не орган, а тройка электрогитар, которые дёргаются в руках музыкантов наиболее похабным образом.
А между мной и этими сумасшедшими беснуется чёрно-бело-красная толпа.
Я пытаюсь зажмуриться; но тот, кто снится, всё равно видит их лица. Мертвенно-бледная от пудры кожа; чёрные круги под глазами, расползающиеся на пол-лица; беспорядочно висящие комья спутанных волос; кожаные шипастые ошейники, встречающиеся здесь столь же часто, как галстуки-бабочки на светском приёме; и глаза, такие же чёрно-бело-красные, как и вся эта орда, глаза, в которых не осталось ничего человеческого.
Это не люди: это нежить. Высокий парень в наброшенном на голое тело кожаном жилете — выпирающие рёбра, оскаленные зубы, чёрные провалы глазниц; не человек, а лишь остов человека. Девушка, лицо которой белее мела, с одним лишь неестественно красным пятном губ; голодная кровопийца. Существо непонятного пола, чьё лицо прошито кольцами и булавками; новое чудовище Франкенштейна. Совсем маленькая девочка в белом балахоне — она не нуждается в гриме; её искажённой бессмысленной жестокостью лицо и так просится на афишу фильма ужасов. И это лишь те, кто заметен сразу; обыкновенных растрёпанных ведьм, гривастых оборотней и бледных призраков здесь десятки, если не сотни. И все они извиваются в такт музыке, как черви в котле, виснут на шее друг у друга и взасос целуются с такими рожами, на которые и смотреть противно.
На моё плечо ложится скользкая когтистая лапа. Я то ли охаю, то ли ору во весь голос — в пронзительной музыке не разобрать. Лапа оказывается блестящей кожаной перчаткой со стальными накладками и принадлежит бритой наголо девице в коротеньких шортах и чёрных лентах поперёк груди. В её ноздрях висят кольца, от которых к серёжкам идут тоненькие цепочки. Её глаза настолько мутны, что я не уверен, на меня ли она смотрит.
— Потанцуем? — по её губам читаю я. Не дожидаясь ответа, она прижимается ко мне бёдрами, начиная двигаться в ритм оглушительным басам. В том же ритме начинает пульсировать рана у меня на плече, оставленная клыками волка.
Человек, укушенный оборотнем, рано или поздно сам превратится в оборотня. Я чувствую, что если останусь здесь, то превращение завершится в считанные минуты. И отшвырнув бритоголовую, я бросаюсь к дверям. Снаружи меня ждут всего лишь двое чудовищ; здесь же их сотня. Я снова вываливаюсь в готический вымысел, оставляя готическую реальность за спиной.
Снова — тьма, слегка разбавленная лунным светом. Снова — шелест ветвей, где каждый листик пытается подражать звуку шагов. Снова — безумный бег туда, куда глаза глядят; но на этот раз я не ощущаю даже лёгкой усталости. Ведь это не я бегу, а тот, кто снится. Он знает дорогу не лучше меня, но ему легче следовать той роли, которую написал Бенни…
И когда прямо мне навстречу выплывают поблескивающие серебром ворота парка, я понимаю, что это не удача, не промысел Божий, а всего лишь эпизод моей роли.
Это не те ворота, через которые я вошёл. И Вениамина здесь нет. Вместо него неподалёку стоит какая-то девушка в серой шали. Когда она бросается ко мне, я с большим трудом удерживаю себя на месте: мне нужно больше времени, чтобы свыкнуться с мыслью, что я уже за пределами Гримроуд-парка и не всё, что движется, хочет меня ухватить и разорвать.