Страница 20 из 42
На следующий вопрос – считает ли он, что «Оппенгеймер представляет собой угрозу для национальной безопасности» – Теллер ответил не менее прямо: «В большом числе случаев мне было чрезмерно трудно понять действия доктора Оппенгеймера. Я полностью расходился с ним по многим вопросам, и его действия казались мне путаными и усложненными. В этом смысле мне бы хотелось видеть жизненные интересы нашей страны в руках человека, которого я понимаю лучше и поэтому доверяю больше. В этом очень ограниченном смысле я хотел бы выразить чувство, что я лично ощущал бы себя более защищенным, если бы общественные интересы находились в иных руках».
Последней фразы оказалось достаточно, чтобы Теллер стал изгоем в среде, которую считал своей. На пальцах одной рукой можно пересчитать физиков, которые не отвернулись от него. При этом, в сущности, никто не ставил под сомнение, что Теллер честно выразил свое личное отношение к Оппенгеймеру, – их противостояние по проблеме термоядерного оружия длилось уже несколько лет и было известно.
В вину Теллеру поставили то, что он дал в распоряжение властей довод отстранить Оппенгеймера от военнонаучных дел. Насколько этот довод помог властям, сказать трудно. Правительство и без того хотело избавиться от отца атомной бомбы, почему-то невзлюбившего бомбу водородную. И наконец, сам Оппенгеймер сильно облегчил задачу своим недругам, когда признал, что некогда сознательно давал ложные показания представителям службы безопасности, и объяснил эту свою ложь слишком просто: «Потому что я был идиот». Маловразумительная и высокомерная лаконичность.
Лаконичность, видимо, ценится больше, чем вразумительность. Во всяком случае, так можно подумать, если иметь в виду два высказывания Оппенгеймера, прочно вошедшие в анналы ядер но го века.
В ноябре 1947 года Оппенгеймер публично заклеймил свою профессию: «физики познали фех. и это знание они уже не могут утратить». Это высказывание всерьез и надолго (если не навсегда) ввело в заблуждение гуманитарную часть прогрессивной общественности. Сорок лет спустя писатель Алесь Адамович допытывался у Сахарова о «комплексе Оппенгеймера», о синдроме вины физиков и не верил своим ушам, когда услышал, что не было ничего такого у знаменитого гуманитарного физика.
У многих физиков, включая Сахарова, было чувство профессиональной и моральной ответственности, побуждавшее их объяснять обществу, что ядерное оружие – это не просто новый тип оружия, что ядерная война смертельно опасна для человечества. Но грех – это нечто другое, это некое конкретное действие, совершенное человеком в определенное время и в определенном месте. В том ли был грех, что физики в Великобритании и США начали разработку ядерного оружия – в самом начале мировой войны, когда были серьезные причины думать, что такая работа ведется в гитлеровской Германии (где было открыто деление урана)? Или грех был в том, что в 1945 году, после победы Объединенных Наций в Европе (или в Азии) физики не устроили погром в своих ядерных лабораториях и не уничтожили все свои отчеты и все оборудование?
Если кто-то из физиков мог чувствовать свой личный атомный грех, то это четверка светил, которая 16 июня 1945 года рекомендовала правительству США применить атомное оружие против Японии. Четверку составили три нобелевских лауреата (Э. Лоуренс, А. Комптон, Э. Ферми ) и Оппенгеймер, который, наверно, сыграл не последнюю роль, раз подписал документ от имени всех четверых. Надо, правда, иметь в виду, что атомную бомбардировку Японии считали оправданной многие физики, лично не причастные к этой рекомендации (как, например, главный теоретик Лос-Аламоса Ганс Бете, пользующийся огромным уважением за свои научные и моральные качества). Они доверяли военным расчетам, согласно которым продолжение войны с Японией неядерным оружием привело бы к гораздо большим потерям и солдат, и гражданского населения. Никто не доказал, что неядерные массированные бомбардировки Токио гуманнее атомной бомбардировки Хиросимы. Или что «доядерные» массовые злодеяния Второй мировой войны, совершенные до 6 августа 1945, уступают «ядерным». Так или иначе, нет исторических данных считать, что Оппенгеймер познал свой фех, совершенный 16 июня 1945 года, и спустя два года распределил его на всех физиков.
Другая лаконично-загадочная фраза Оппенгеймера родилась в 1954 году по поводу успешной идеи водородной бомбы: «Когда вы видите что- нибудь технически аппетитное, вы устремляетесь вперед и делаете это, а спорить о том. что с этим делать, начинаете уж после того, как достигли технического успеха». Эта формулировка безответственного технического професса подчеркивает противоречивость предыдущей позиции Оппенгеймера – оппозиции созданию водородной бомбы. Против он был по двум главным основаниям: утверждая моральную неприемлемость нового оружия массового уничтожения и говоря о его технической неосуществимости. Но если нечто неприемлемо этически, то какая разница, насколько оно осуществимо технически? А если нечто неосуществимо, то зачем говорить о моральности? И как согласовать аморальность водородной бомбы и моральность атомной?
Конечно, у этих «крылатых выражений» Оппенгеймера был многосложный реальный контекст, но и в голом виде они позволяют понять, что имел в виду Теллер, говоря о сверхподвижном и усложненном мышлении Оппенгеймера.
Похоже, что сильный интеллект Оппенгеймера был ему самому не по силам – не по моральным силам, и что он сам страдал от этого, но не хотел использовать свой интеллект для самозашиты. Горе от ума, можно сказать.
Психологическая незащищенность Оппенгеймера усиливала желание коллег защитить его от несомненно предвзятых властей. Лаже если коллеги и смотрели скептически на некоторые особенности его личности.
Теллер, однако, не делал Оппенгеймеру скидок, когда публично и прямо высказал свое мнение о нем. Жизненные интересы страны он поставил выше интересов своего коллеги.
Беда, однако, что мало кто поверил в такой мотив Теллера. Своим пониманием жизненных интересов страны он слишком отличался от коллег, также размышлявших о возможности ядерного мира и о способах предотвратить войну. Все они думали о шахматной партии мировой политики, в которой соперником США выступал Советский Союз. Что на уме руководителей этой закрытой страны, было не ясно, но без какого-то представления об их целях и возможных средствах достижения целей вообще нельзя предвидеть ответные ходы соперника. Оппенгеймер, к примеру, в мае 1945 года обращал внимание вершителей американской ядерной политики, что «Россия всегда была очень благожелательно настроена к науке», и предлагал поделиться с Россией общей информацией об ядерном оружии без особых деталей.
Теллер держался совсем другого взгляда. По его мнению. Советский Союз нарушит любые правила шахматной игры, если сочтет это выгодным для себя. Может, например, устроить «китайскую ничью», смахнув фигуры с доски, а то и просто – под шахматной доской – пырнуть ножом. Соблюдать правила он станет только под угрозой возмездия.
Такую позицию Теллера многие считали «антисоветской паранойей», а поскольку в других отношениях Теллер проявлял здравомыслие, не верили в его искренность. Легче было предположить, что показным суперантисоветизмом Теллер прикрывает какие-то личные пели – желание отомстить Оппенгеймеру, нездоровое пристрастие к большим взрывам, амбицию войти в мировую историю или просто желание иметь устойчивое государственное финансирование для своих научных развлечений.
И в самом деле, что такое мог знать Теллер о СССР, чего не знали его коллеги? Неужели он был проницательнее их всех?
Долгое время в ходу было только одно объяснение – что в своей венгерской юности Теллер отведал коммунистического строя и понял, что это такое. Но это объяснение трудно принять всерьез. В 1919 году, когда коммунисты пришли в Венгрии к власти, Теллеру было всего 11 лет, да и не успели коммунисты тогда в Венгрии развернуться.