Страница 43 из 48
Самое сложное и неприятное – расписывать кассеты; это может свести на нет все прелести экспедиции. Мало того, что везде надо ставить ударения и писать букву «л», а эта самая «л» бывает безударная, к тому же слышно очень плохо. Диктофоны были плохие. Но и на хороший диктофон записывать надо уметь: не стесняться и засовывать его информанту под нос. Ничего, не смущаются. Между прочим, пять лет назад люди опасались незнакомцев с диктофонами, часто себя не называли. Сейчас стало как-то проще.
Постепенно, уже на второй день, к нашему дому стали стекаться «пингвины». Вообще наши гости, которые лучше татарина, делятся на несколько категорий: пингвины, шевальеры и «друзья». Пингвины, неловко переваливаясь с ноги на ногу (за что и получили свое название), приходят клянчить деньги на бутылку Или что-нибудь продать за цену бутылки. Пингвинам лет 30-40. Шевальеры (15-45 лет) приходят знакомиться с девушками. Знакомиться с ними обычно приходится нам, поскольку девушки отказываются. В ходе нудаых и продолжительных переговоров обычно удается убедить шевальеров, что все девушки замужем или уже спят. «Друзья» (15-55 лет) приходят поговорить, предложить выпить и иногда познакомиться с девушками. Последнее, скорее, этикет – чтобы не обиделись. Но главное – поговорить. Кжорят они очень долго и нудна После общения с ними хорошо удается брать измором кого угодно, от кого что-нибудь надо, – приобретаются некоторые навыки.
В первой моей деревне были пингвины. Один из них со всеми каждый раз знакомился, со мной лично – пять раз. Каждый раз предлагал что-нибудь за десятку: свитер, варенье, тушенку. Узнав, что мы «фигню собираем», он стал сватать бабушку, которая уже была лучшим нашим информантом. Тоже за десятку. В какой-то раз он рассказал, где она живет, десятки не спросил, но велел не говорить, что пришли от него: «Она моя мать, узнает, что я послал, – выгонит».
Но эти мелкие и назойливые неприятности не могли помешать экспедиции ударно трудиться. Со мной никто не хотел ходить: я взял программы про аграрные обряды и хлебопечение. Это вам не демонология – скучна Мне и самому тогда хотелось спрашивать про леших и домовых, хотелось открыть что-то новое. Потом я понял, а, главное, принял основную идею нашей экспедиции: новое в наше время открыть практически невозможно, и главное – находить те мелочи, всю цену которым я узнал позже.
Тогда мне казалось: пройдет еще несколько лет (самое большее – пять), бабушки наши умрут, и фольклорная традиция исчезнет. Такое же чувство, как выяснилось, было пятнадцать лет назад у нашего руководителя, Андрея Борисовича. И в конце XVIII века Чулков в своей «Абевеге русских суеверий» в статье про домового писал: «Мало осталось людей, которые бы верили в домового». Сейчас я склонен считать, что традициям не страшны ни кипятильники, ни телевизор, и ее хватит на мой век точно, а на самом деле она в принципе не может исчезнуть. Но тогда из-за этого настроение было довольно-таки подавленное. Нам, конечно, часто говорят (и тогда говорили), что мы опоздали, и год назад умерла бабушка, «которая все знала». Восторженные рассказы про то, что было раньше, мы всерьез не воспринимали после одного случая: начиная рассказ про то, как раньше клопов выводили, бабушка с большим запалом воскликнула: «Да разве сейчас клопы?! Вот раньше клопы были – это да1 .»
Ходили мы там в баню. Пока парились, хозяин сидел на холме и любовался нашим выражением удовольствия по этому поводу, а потом позвал нас к себе. Его жена накрыла на стол (уха, пироги). Все поели, хозяин достал гармошку, и они с женой стали петь. Такой способ ведения полевой работы всем очень понравился, и до сих пор остается самым предпочтительным – чтобы кормили, а сами все рассказывали и, если умеют, пели.
Одна из бабушек направила меня к женщине, у которой «три тетрадки молитв». Я, естественно, побежал со всех ног. Долго мы с ней говорили про Бога, потом она достала тетрадки. Оказалась баптисткой. А я-то думал, и почему у нее нет икон? Молитвы оказались примерно такими: «Молю тебя, угодник Божий, Святой великий Николай, В житейском море утопаю – Мне руку помощи подай. К твоей иконе припадаю, Меня, угодничек, спаси, Тебя на помощь призываю, Молитву к Богу донеси…» Ожидал я, прямо скажем, чего-нибудь более традиционного.
Зато последний день напоминал кульминацию повести «Бронзовая птица». Нам сказали, что недалеко от деревни есть часовня, в которую ходят по праздникам и молятся, и что рядом есть пещера, в которой жили старообрядцы. Согласно одной из версий, пещера тянется почти на тридцать километров – собаку туда запустили, а она в другом селе вышла, А мы ни пещеру, ни часовню не видели. По рассказам примерно можно было понять, где она находится. Местная интеллигенция (учительница) вместо уточнений внесла заряд пессимизма: «Действительно, есть и часовня и пещера, но часовня развалилась, а пещеру солдаты засыпали».
Но мы пошли. Шли мы по берегу прекрасной реки Онеги два часа, удивляясь выносливости бабушек. Набрели на какую-то деревню, на лай собаки вышла хозяйка. Про пещеру не знала, а часовня должна быть сразу за деревней. Сразу за деревней был овраг, в котором стоял какой-то сарай-не сарай, баня-не баня. А за оврагом было чистое поле. Пришлось вернуться к сараю.
Это была часовня: деревянный каркас, обитый досками, железом и рубероидом. Крыши практически не было. Внутри – иконы. Вернее, то, что от них осталось, – доски. Иногда с левкасом. На двух еще сохранились детали ликов. Перед ними висел шест, а на нем – платки, платья, чулки. Их бабушки приносили и приносят, чтобы исцелиться от болезней.
Пещеру мы не нашли; сейчас ее раскопали каргопольские археологи. А часовню, кажется, восстановил какой-то местный житель.
Так я первый раз встретился, во-первых, с деревенской святыней, во-вторых, с тем, что в последний день всегда что-нибудь происходит.
Мы переехали из Архангело в деревню Хотеново.
Планировку школ, детских садов и интернатов Каргопольского района я знаю, как свои пять пальцев, знаю, к кому идти за матрасами и посудой. О чем будут говорить шевальеры или пингвины – тоже догадываюсь. Каждый раз одно и то же. Разнообразие вносят наши информанты.
Классифицировать информантов еше проще, чем друзей. Три года назад мы всем составом придумывали и рисовали игру-ходилку на темы наших экспедиций, в которой помимо истории экспедиции («события») были и информанты, каждая группа – с определенным числом баллов. «Поди с Богом» -5 очков, «ницо не малтаю» (ничего не знаю) – 0, глухой информант – 10, «лесоповал» – 40, учительница – 60, дед – 80, пастух – 90, колдунья – 100. «Поди с Богом» говорят люди, от которых ничего не дождешься, сколько не пытайся поговорить; примерно столь же плодотворен разговор и с типом «ницо не малтаю». Чтобы разговаривать с глухим информантом, надо, во-первых, иметь луженую глотку, во-вторых, уметь прокричать нужное слово – дальше рассказ льется обычно сам. «Лесоповал» – довольно грустная категория бабушек: мало жившие в семье, они «выпали» из традиции и знают обычно только частушки. С дальнейшими оценками я не вполне согласен: на мой взгляд, учительницы рассказывают больше всех (они наблюдательны, и память у них развита), а вот колдуньи и пастухи говорить остерегаются – нельзя им, сила пропадет. Деды тоже бывают разные – один документы спросит, другой заснет во время разговора, а третий много всего расскажет. Но в целом это довольно точное описание типов информантов.
Так вот, вторая деревня была прекрасна. Во-первых, не было ни пингвинов, ни других наших ночных собеседников, во-вторых, материалы собрали отменные. Ко всем бабушкам ходили по много раз (заметим, что это их совершенно не утомляет – спрашиваем мы о том, о чем мало кто из их односельчан будет слушать дольше пяти минут, и большинство бабушек все рассказывают с большой охотой). Переписали хороший текст пастушьего заговора. Правда, сам пастух (90 очков) его разбирал по складам и пояснить никак не мог. В соседней деревне был камень, сохранивший следы умерших родственников. У одной из бабушек (скорее, «учительница», но не 60 очков, а все 100) мы практически жили, а она постоянно рассказывала. Через два года в другой деревне мы разговаривали с ее зятем, пастухом (тоже 100). Знал он очень много чего и с лешим был на «ты».