Страница 42 из 48
Зачем и почему я впервые пять лет назад поехал в фольклорную экспедицию – мне и до сих лор не ясно; но так или иначе – поехал. Фольклорная и экспедиционная традиции с тех пор не изменились, как и руководитель из года в год все тот же: Андрей Борисович Мороз, но именно первую свою поездку я почему-то запомнил ярче, чем десятую.
Это когда-то в экспедиции за фольклором отправлялись все, кому не лень: каждый педагогический институт, а их в стране великое множество, посылал свою, да и университетские филологи, говорят, ездили всем курсом, по 120 человек.
Теперь все бывшие «педы» стали университетами, но в фольклорные экспедиции не ездят – денег нет. И в Москве лишь несколько групп ездят, немногочисленные группы.
Пройдя некоторый курс подготовки, я и еше двенадцать участников погрузились в поезд Москва-Архангельск, чтобы выйти на станции с труднозапоминаемым звучным именем Няндома (хотя теперь оно у меня так же отскакивает от зубов, как и название магазина на вокзальной площади этого города – «Няндомочка»). Оттуда на автобусе добрались до города Каргополя. В автобусе шел дождь (буквально), поскольку крыша была не в состоянии противостоять стихии. Кое-кого спас зонтик, взятый из Москвы. Остальным было смешно, но сыро.
В Каргополе, посетив достопримечательности этого древнего города (на год старше Москвы – его жители этим очень гордятся): соборную площадь, музей и пивной ларек, мы опять сели в автобус и поехали уже совсем неизвестно куда. Выяснилось, что в село Архангело на реке Онеге; на карте его нет, поскольку «по-письменному» оно называется Шелоховская. Там нас поселили в трехкомнатную квартиру на первом этаже двухэтажного барака («колхозного дома»). Пахло плесенью, сыростью, пылью и туалетом.
Двухэтажный барак в деревне-зрелище ужасное. Эю некое подобие городского дома, населяют которое деревенские жители. Обстановка и уклад совершенно деревенские – в квартире хранятся вещи, которые должны находиться в сарае, хорошо хоть для скотины построен хлев во дворе. Жить в квартире люди не умеют и не хотят, стремятся переселиться в свой дом. Так вот и образовалась эта колхозная гостиница.
Вечером, создав из этого помещения подобие жилья, начали распределять программы-анкеты. Их было 21; соответственно, на каждого пришлось по 1-2 штуки. Темы анкет довольно конкретные: свадебные, родильные, похоронные, календарные обряды, скотоводство, народные представления о метеорологии, растениях, животных, аграрные обряды. Зато была программа, которая называлась (и называется) «Фольклор»: имеется в виду то, что принято называть «устным народным поэтическим творчеством» – сказки, легенды, тосты. Эго довольно характерная иллюстрация давнего, еше шестидесятых годов спора между фольклористами относительно термина «фольклор»: называть ли так именно «устное народное…» или все проявления традиционной культуры (то есть и фольклорные тексты, и этнографические данные, и диалект). Для простоты у нас была принята первая точка зрения, хотя концепция наша больше соответствует второй.
Теперь в экспедиции ездят каждый за своим: изучаешь деревенские игры – и спрашиваешь исключительно про игры. Наша экспедиция действует иначе: мы пишем все подряд, стараясь зафиксировать как можно больше фактов традиционной культуры – и собственно фольклорные тексты, и этнографические детали, описания обрядов, приметы, традиционный этикет, устные рассказы об исторических событиях. Пять лет подряд мы задаем одни и те же вопросы – по всем программам их набирается около шестисот – в разных селах одного региона, Каргополья. Потом на кафедре фольклора в Российском государственном гуманитарном университете разбираем эти записи.
Цель – отсеять случайное, зафиксировать нынешнее состояние и состав традиции: что помнят и что уже не помнят. Всякая традиция, будь тобыличка или обряд, состоит из множества мелких деталей; на Севере свадебный обряд, например, примерно одинаков повсюду, отличия могут быть как раз в деталях. И вдруг потом мы какую-то из этих мелких деталей находим совсем в другом конце славянского мира. Например, в Каргополье непослушных детей ругают «Марой», и слово это никакого конкретного смысла для наших северян не имеет. Зато у поляков именно так зовут демона, который является ночью и душит людей.
Я однажды проследил географию обряда по таким вот деталям: когда идет грозовая туча, из дома надо выбросить помело и сковородку (метафорическое противопоставление земного огню небесному). Так вот, на севере Каргополья выбрасывают, положим, только помело, на юге – только сковородку, в середине региона – и то, и другое. Посмотрел карту диалектов – тот же самый разлом Каргополья на три зоны, и границы проходят там же. Тогда я полез в карты заселения региона в XIV веке – и все фазу объяснилось: северные районы Каргополья заселялись из Новгорода, южные – из Владимира, а в середине взаимовлияние как бы нивелировало различия.
Так мы собираем осколки общеславянской картины мира и, конечно, мечтаем сложить из них ее во всей полноте и целостности.
Фиксируем мы все подряд, весь поток традиции, а потом, уже на кафедре, каждый начинает восстанавливать свой фрагмент. Я, например, занимаюсь сиротами, кто-то – зверями, кто-то – метеорологическими обрядами.
Но тоща, в первой своей экспедиции, ни о каких сиротах я еше не думал.
Когда раздавали анкеты, я впервые столкнулся с тем, что такое локальная традиция: анкеты разрабатывались первоначально для работы в Полесье, поэтому не было смысла здесь, на севере, спрашивать, что такое удод и не называют ли его «московской зозулей»: в северных широтах он не водится. Зато надо было спрашивать то, чего в анкетах не было. Например, фигура пастуха существенно более мифологизирована на севере.
На следующий день небо и администрация села смилостивились над нами, и мы получили парты из школы, и кухонную посуду из столовой. Стало можно жить. Но жить начальник нам не дал – всех отправил «по бабам»[1 Пойти по бабам (общ. род) – отправиться опрашивать информантов. (- Я пошел по бабам. – К кому? – К пастуху).]. Естественно, к новичку был приставлен человек, уже бывший в экспедиции. В первом же доме вполне лесоповальная[2 Лесоповальный (-ая) – информант, в молодости отправленный на лесоповал, значит, мало общавшийся со старшим поколением и не знающий традицию досконально.] бабка[3 Бабка (обш. род) – информат. (- Я с такой бабкой разговаривала! 28 лет, а все знает!).] на вопрос про «хозяина» (домового) совершенно спокойно стала рассказывать про то, какой он, как он ей являлся и т.д. Я с удивлением понял, что курс фольклора, мной прослушанный, во-первых, имеет некоторое отличие от мертвых языков, а во-вторых, наш преподаватель не все выдумал. Не ожидал.
Следующая бабушка встретила нас фразой: «Опять пришли? Позапрошлый год были, записывали и опять? Все ведь уже записано» – что поделать, не одни мы на свете. Конкуренции, конечно, теперь особой нет, но обидно, когда тетрадку с молитвами «позапрошлый год курсантка (наверное, аспирантка) приезжала – я ей отдала», а еще обиднее, когда встречаешь опубликованные тетрадки из уже обследованных деревень. Ну да ладна.
Пошли мы в дальнюю деревню. Бабушка 1910 года рождения со слезами на глазах рассказала, как ей колдунья корову «закрыла» (то есть сделала так, что корову никто не мог найти). На наш вопрос, давно ли умерла колдунья, ткнула в окно: «Она живет вон в том доме, но не говорите, что я сказала».
К колдунье меня не пустили (мал был еще). Колдунья была 1903 года рождения. Про революцию она говорила туманно: «Был там какой-то переворот в семнадцатом годе…» Бесы у нее пережгли кипятильник (цивилизация наступает, но нечистая сила не сдается). Зналась она и с лешим, и с домовым. Про лешего рассказывать все не стала: внук у нее пас, ему могло это выйти боком; звала приехать зимой, тогда можно. Не сложилось.
Зато внук много рассказал про лешего; ему вторила жена. Накормили нас обедом, включили телевизор. Увидев людей в купальниках, они решили, что это «Элен и ребята». В сочетании с лешим это выглядело несколько странно.