Страница 66 из 108
Без малого сто лет назад пришел в Сааримяки новый колдун, большой любитель бани. Меж болотом и каменным холмом нашел он лесное черное озеро, на которое указали ему другие колдуны-странники. Озеро замечательно было своей мягкой, вкусной, удивительно подкрепляющей силы водой. Испробовав ее однажды, колдун пришел в радостное состояние духа и решил здесь поселиться. В глубине леса поставил он себе дом, а на озере всей деревней выстроили баньку. Все шло хорошо, колдун прижился в деревне. Был он уже немолод, но прост нравом и не любил одиночества. Каково было его колдовское умение, про то известно было не много. Видно, чудес творить он не умел, но и не разочаровывал шибко никого. Однако, кроме бани, была у колдуна еще одна страсть: он не терпел малейшего отступления от обычаев веры, хранителем коей являлся. То есть он уважал традиции полешуков и мякшей, не корил никого строгостью правды, но ежели считал, что кто-то, исповедующий веру хиитола, не соблюдает в молениях и обрядах каких-нибудь мелочей или, напротив, допускает лишнее, то никакого спасу от колдуна не было. Он приставал, ровно репей, и не отступал, покуда не добьется своего. Доходило до того, что ежели в детской игрушке видел он подобие бога или богини, то тотчас указывал, что игрушку сию необходимо скорее переделать или вовсе уничтожить, чтобы не сбивала дитя с толку. Чистота же веры, по его убеждению, в том и состояла, чтобы все оставалось, как встарь: быт – бытом, а дух – духом.
Но однажды поутру колдуна нашли в приозерных кустах – голого, полуживого, а баню – распахнутой настежь. Когда привели его в чувство, он пытался объяснить, что хотел, как всегда, окунуться после пара в прохладные и целительные воды озера, но встретил на берегу настоящую русалку, которая навела на него такую судорогу, что и уст разлепить нельзя было, дабы ответить заклинанием. А через три ночи колдун отправился за Каммову, реку черного ужаса, в земли мертвых.
Стала ли русалка причиной скорой его смерти или же какая другая непонятная болезнь, неизвестно. Но все знали – да колдун и не скрывал этого и даже гордился, – что где-то в лесу, к югу от Сааримяки, нашел он и изничтожил «идола, кощунственно изваянного, девы Мелатар истинный облик исказившего». Где именно обнаружил он идола, о том колдун умолчал, дабы неповадно было никому туда ходить и любопытствовать. Жители села, знавшие щепетильность колдуна в подобных делах, подозревали, что в глуши тот набрел на древнее капище забытой богини, принятое им за изваяние девы Мелатар, которая и отомстила ему за оскорбление.
Мирко слушал колдуна, и сердце его билось учащенно: Реклознатец словно собирал в единый узор разрозненные бисеринки, найденные мякшей по пути. Выходило, что и вправду каменная дева на холме была не кем-то, а именно богиней, и этот изменчивый и манящий вкус ее губ носил он на своих губах. Правдой были и слова Ахти о древнем народе – основателе Сааримяки – и о давней войне, которую вел он против северного вторжения и, видно, проиграл: недаром потом наступили годы беспамятства. Вновь ожили недавние страшные и грозные всадники на конях, не касающихся земли, опять вспомнился Черный всадник Снежного Поля – уж не тогда ли пришел он впервые? А пальцы сами собой нашарили в кармане бусину из голубого камня: не волшебным вмешательством были три стрелы из лесной чащи – их направила рука стрельца из малого народа. И, конечно, снова Мирко, как наяву, ощутил дивную воду колдуньего озера, увидел потемневшие бревна бани, почувствовал в руках стройное, горячее тело Рииты. И он живо представил то, что столетие назад увидел ночью давно умерший колдун. И ничего, что ночь, которую провел на озере Мирко, была безлунной: тело русалки само мерцало и серебрилось. Но он-то видел все это совсем по-иному! Перестали быть полусказкой-полубылью вольки: кузня в Сааримяки, клинок и Кулан Мабидун обрели теперь свои прочные корни в четской земле, и зримой стала та тропа, что вела отсюда за Камень. Дядя Неупокой прошел по ней и нашел, чего не ждал. Мирко же, в отличие от дяди, теперь знал, что ему нужно от запада. Он не знал другого: как добиться желаемого. Не хватало, казалось, одной бисеринки в рисунке Реклознатца, и Мирко, не желая перебивать речь старика, дожидался, когда он приподнимет еще одну завесу тайны. Старик разлил из блестящей, позлащенной ендовы мед и продолжил свой рассказ. Ход времени не замечался: за раздвинутым окном по-прежнему стоял блеклый, невнятный день и холодный ветер напоминал, чья власть ныне приходит с севера.
Колдун от дел минувших исподволь подошел к тем временам, когда сам уж встал на ноги и пошел по родительской избе. Стояла та изба далеко к восходу отсюда, на полпути меж четскими топями и Соленой Водою. Собственно, была она не совсем родительской, ибо нашли дитя брошенным возле торгового пути, что вел к устьям Порсквы и Плавы и дальше к северу. Там, на берегу моря, живет оленный народ, который охотится на грузного и свирепого морского зверя, из пасти которого торчат два длинных белых острых, как нож, зуба, имеющих большую цену. Реклознатец очутился в небольшом семействе добытчика этой зубной кости, который был родом из Сааримяки, но подался за долей на восток, да там и женился. Но боги не послали ему детей, и найденный у дороги мальчик стал родным. Пекка Кирхунен сильно тосковал по родным местам, и скоро вернулся на каменный холм, но и там не суждено было ему стать отцом. Он горячо любил жену и не хотел видеть в своем доме ни младшей жены, ни какой иной женщины. Так и прожили они до старости бездетными, так и ушли из жизни.
А Реклознатец попал в первые ученики колдуну, что пришел на смену прежнего – любителя попариться. Кари Мякиталло обучил его всему, что знал сам, и, видя, что большего дать не сможет, в то время как юноша заслуживал большего, убедил его стать странствующим колдуном. Тогда вот и начались долгие дороги Реклознатца по северной стороне от Промозглого Камня до Великой Соленой Воды. Он заходил к восточным отрогам гор, поднимался по Хойре к самому ее корню, зрел, как солнце встает из Соленой Воды, и видел, как оно же опускается за нерушимую стену Камня. Он жег ночные огни на плоских вершинах мякшинских холмов, брел со слегою и без по узким, неверным болотным стежкам, ходил с овечьими отарами на склонах Камня и с оленьими стадами по ровному, как стол, Снежному Полю. Он обрел многое. Он научился говорить с растениями и всякой живой тварью так, что ворон нес в клюве по его наказу веревку на другой берег реки, а орел – привязанный к лапе берестяной свиток за многие версты. Гадюка не только уходила в кусты по его слову, но лежала смирно и грелась у него под боком на ночном привале. Он понимал, о чем беседуют деревья, а густой ольшаник распахивал свои ветви, давая ему пройти. Он искал и отыскивал, а иной раз и воссоздавал сам по услышанному стародавние первослова – рекла всего земного, и сама земля, камни и вода внимали ему, как вечор неуступчивая Смолинка, которая на деле была вовсе не Смолинка, а… и старик выговорил длиннющее слово. Имя это Мирко никогда более не мог повторить, помнил только, что в нем звучали невнятные обычному слуху натянутые тугие струи реки, и вся протяженность ее от выбегающего из болотного мха ручейка до самого слияния с великой Хойрой, и блестящая чернота воды. Множество давних преданий, заклинаний и языков изучил старик, и вот уже другие колдуны перенимали эту науку у него, когда видели, как уверенно и достойно беседует он с могучими духами.
Но какую бы большую силу ни обрел в слове Реклознатец, все равно неизмеримо больше оставалось ему непонятным, странным и недоступным. Молчало, к примеру, для него небо, неизъясним оставался воздух, закрытой была стихия огня.
Множество загадок таили и ушедшие седые годы. Он встречал лики безымянных богов, немые письмена, имена, разнятые с плотью, которой они были даны, и символы, которые, когда-то встретившись со словом в пустынном времени, ныне опять надолго, если не бесповоротно, разошлись. Да, действительно, в верховьях Хойры, меж неприступным там Камнем и плоскогорьем, в которое переходили Мякищи, жил древний народ пастухов. Люди эти не были ни колдунами, ни волшебниками. Они никого не принимали к себе и сами никуда не стремились, говорили на каком-то непонятном языке, вышивали или вырисовывали на одежде буквицы, значения коих не ведали сами. Их души были стары настолько, что ни единого события своей истории не могли они припомнить, и только смотрели непонимающе на Реклознатца: чего добивается от них этот странный чужеземец?