Страница 65 из 108
– Кто ж его выдолбил? – заинтересовался Мирко. – Давно, видать, было?
– Того и я тебе не скажу – не ведаю, – вздохнул колдун. Сейчас он и вовсе уж не походил на себя вчерашнего: дед на завалинке, да и только. Но Мирко уже понял, что старик способен мигом преобразиться, и всякий раз ждал этого, чтобы не упустить возможность выспросить важное, а главное, хоть немного приблизиться к тому знанию, что хранил этот удивительный чудотворец, перенять хоть частичку того, о чем говорил он вчера. – Ну да про это мы еще посудачим, – продолжил Реклознатец. – Я потому «не ведаю» сказал, что доподлинно не ведаю, а предания о том есть, как не быть? Вот что, – молвил он, поднимаясь с лавки. – Молоком да краюхой сыт не будешь, но червячка заморить можно. Так ли, Мирко Вилкович?
– Истинно, – блаженно отвечал Мирко; он еще чувствовал вкус парного козьего молока.
– А посему я сейчас завтрак соберу, а тебя помочь попрошу: дров бы наколоть надобно. У меня силы уж не те; добрые люди помогают, тот же Юкка Виипунен. А то чуть холодно стало, а мое тело старое уж дрожит. Знание, оно ведь как солнце зимнее: восходит поздно, светит – глазкам больно, а не греет.
– Конечно, дядя Реклознатец, – вскочил Мирко, всегда готовый помочь хорошему человеку, да и без дела он сидеть не любил. – Только уж и про собачку мою не забудь – подарок все же от деда Рейо Суолайнена. Бросать голодным нельзя.
– И псу хватит, – успокоил его старик. – А как позавтракаем, сначала я тебе расскажу, что нужным сочту, после же ты говорить станешь. Вот тогда и рассудим, как тебе дальше быть.
И они занялись каждый своим. Скоро в печи заплясал веселый огонь. Среди дров, запасенных у колдуна, встретились яблоневые, и теперь избу наполнял их сладкий запах. На столе уже стояла простая, но вкусная еда, и все располагало к беседе.
– Прежде всего, – начал колдун, – расскажу тебе, в какое место ты попал. Юкка тебе, верно, толком сообщить ничего не успел, намекнул лишь. Еще расскажу, кто я сам таков буду, а то, знаю, про меня много смешного треплют по весям окрестным. Ты, коли что непонятно станет или займет сильно, так спрашивай, не бойся перебить – я ж не колдую ныне, а речь веду. Ну, начнем, только про завтрак не забудем, не то, как вечор за ужином, наполовину сытыми останемся…
И он начал. Говорил Реклознатец – заслушаешься: красно, но не велеречиво, умно, да без зауми, и каждое слово его было в самую суть – не зря он Реклознатцем назвался, так что перебивать его приходилось не часто. Место это, оказывается, было очень древнее, поселились здесь впервые, верно, когда еще хиитола не пришли в эти леса. Смолинка текла ранее по иному руслу – южнее остался сухой, заросший, но еще ясный его след, нынешнее гранитное ложе, было, по-видимому, не самой рекой избрано, но частью составилось из промоин, созданных вешними и дождевыми потоками, а частью – там, где выходил из глубин земной несокрушимый дикарь-гранит, – было прорублено трудом неведомых, пропавших в глуби времен каменотесов. По всему, они же укрепили северные склоны Сааримяки, они же и проложили подземные ходы на острове, да они же и сотворили из прежде стоявшей на сухом месте скалы остров. Колодец, к слову, тоже был их работой. Подземный ход вел не только в подпол избы, но и выходил там, внизу, к колодцу. Насколько глубок был сам колодец, неизвестно, никто в него не опускался. Можно было еще сказать, что эти подземные ходы не были единственными: они ветвились, расходились и снова сливались, так что тело скалы все было пронизано ими. Правда, от непомерного количества прошедших лет некоторые из них обвалились, некоторые засыпало песком и землей, в иные проникла вода, но, видно, где-то существовал потерянный ныне проход под речным дном и к южному, и к северному берегам Смолинки.
Те времена, однако, минули столь давно, что кроме подземных ходов да обтесанного гранита ничего от них не сохранилось. По одной старой легенде, которая дошла к хиитола от обитавших лет триста назад в четских увалах вольков, жили здесь многочисленные и могущественные народы, сплотившиеся под началом великой королевы, коя была еще и богиней. Где-то в лесах, говорят, еще сохранились ее святилища, только никто их не видел. Куда потом подевались эти племена и сама богиня – предания умалчивали, и словно в черную пропасть канули несчетные века, прошедшие меж их временем и порой, которую вновь озарил свет людской, пусть и легендарной, памяти. На место исчезнувших ваятелей и каменотесов пришел малый народ, искусный, добрый и улыбчивый, но скромный и скрытный. Колдун, когда обучался науке волшебства, исходил вдоль и поперек всю Четь, предгорья Промозглого Камня, Мякищи и даже юг Снежного Поля. Бывал и на островах в глуби болота и, подтверждая повесть Антеро, сообщил мякше, что и сам видел издали человека из малого народа: тот вышел на обрыв над озерцом, разлившимся среди мшары. Однако, хотя разделяли его и Реклознатца добрая сотня саженей, человек этот приметил все же колдуна, стоявшего внизу, среди кустов жимолости и высоких трав. Он не исчез, но сделал рукой общепонятный жест: не приближаться! – и только увидев согласный кивок, удалился в лес. Некоторое время малый народ уживался с людьми, но когда по Хойре и другим рекам стали подниматься на север сильные и воинственные, охочие до новых угодий оленные люди, малому народу пришлось потесниться. Затем к самой кромке болот прижали их еще более многочисленные и непоседливые в те времена хиитола, а уж с приходом вольков, ругиев и особливо полешуков и мякшей, малый народ и вовсе поредел и удалился в самую глушь четских трясин. Последнее же поселение малого народа в Мякишах, стоявшее на берегу Порсквы, угасло вовсе недавно – лет сто пятьдесят назад.
Далее остров на Смолинке из-за чрезвычайно стремительного здесь течения и большой глубины, не допускавшей брода, был позабыт. Волькские волшебники устроили здесь ненадолго место для своих сходов, но длилось это недолго: вольки вообще не слишком задержались в Чети. И хотя и та, еще не древняя, эпоха успела подернуться туманом безмятежного мирного времени, четские леса хранили свою память о том, как многие народы по обе стороны Промозглого Камня пришли в непонятное и безостановочное движение: так дикая горная речка ворочает свои камни. И, словно те камни, сталкивались народы меж собой, братались и воевали, объединялись и вздорили, уходили в дальние страны за лучшей долей или изгоняли пришлые племена, заодно расширяя свои владения за счет соседей. Немало крови унесла тогда Хойра на юг, немало злого, холодного железа ржавело потом, рассыпаясь в пыль, в болотах и чащобах. И вот, ныне только полянины могли похвастаться тем, что не сидят без дела их боевые дружины, не гниют по крутым речным мысам ограды крепостей. И лишь редкие отважные люди с севера, вроде дяди Неупокоя и деда Рейо, рисковали то ли ради славы, а то ли просто из любопытства покинуть обжитые места и привычный уклад. А свирепых и неуемных некогда ругиев и вольков, малыми отрядами бравших многолюдные арголидские города, ныне и след простыл – остались только их дальние потомки, вроде Кулана Мабидуна, не помнящие, кто и откуда они. Ругии теперь живут на западе, в каменных городах, стригутся и бреют бороды и почитают себя за самый просвещенный в мире народ, воспевая в легендах свои прежние кровавые походы. А вольки, если еще и живы, то ушли куда-то к западному океану, но где это – точно сказать сложно.
Но вот минули годы, и среди хиитола появились колдуны-странники, кто, не чуждаясь отцовских обычаев и богов, а напротив, восстанавливая и укрепляя их, принялись бродить по Чети и за ее пределами, собирая мудрость у иных народов. Стали они создавать новые святилища, находить заброшенные, обучать древним знаниям молодых смышленых ребят. Один из таких и пришел на гранитный островок, закрывающий заводь на Смолинке. Звали его Раймо. Здесь нашел он камни с надписями, что оставили волькские волшебники. Теперь эти камни покоились на речном дне – вместе с вольками ушли отселе и их боги, и непонятные знаки на валунах могли только рассердить богов хиитола. А над тем местом, где выходил на поверхность подземный ход, лежали в траве обломки жестоко разбитого, очень древнего изваяния, бывшего когда-то фигурой прекрасной женщины. Целой осталась лишь голова, все прочее изничтожили с такой яростью, что иное раскрошилось в пыль, иное и вовсе пропало, иное было отколото так, что не уразумеешь, чего являлось частью и с чем смыкалось, и лишь голова и лик, прекрасный, светлый и гордый, сохранились невредимы, не покорившись темной жестокости. Ясно, что совершили это не вольки: те всегда чтили древность, даже чужую, да они просто бы унесли изваяние в другое место или сбросили в реку – зачем им обломки в святилище? Совершить такое могли либо ругии, либо полешуки, либо какой кудесник или колдун-хиитола – излишние ревнители отцовой веры. Впрочем, и на этот счет у Реклознатца имелись подозрения.