Страница 64 из 108
– Ладно, молодец, утомил я тебя, дабы прихоти своей старческой угодить. А ты ведь давно не спал толком. Хочешь – на сеновал полезай, а то в избу иди. Я тебя еще завтра дослушаю, а ныне не к спеху. Ночь все ж. Об остальном завтра. Крепкого сна тебе, Мирко Вилкович.
Зарываясь в сено, уже полусонный, мякша спросил:
– Дядя Реклознатец, а змей ты в сене не держишь, часом? А то у Виипуненов ужаки по сеновалу так и шныряют.
Колдун усмехнулся:
– Нет, мне не надо. Мне кота хватает, чтобы мышей ловить. Однако мой остров ни для какой твари не запретен. Спи, не бойся.
И Мирко, зарывшись в сено, погрузился в сновидения. Ему снились кудлатые облака, подсвеченные утренним солнцем, радуги, встающие над великими реками, скачущий по замшелым плоским камням ручей, весь в зарослях папоротника, заливные луга в незабудках и холмы в седой от инея траве, а еще никогда не виданные горы – огромные, из цельного камня, будто непомерно разросшийся валун, а на вершинах их белый-белый снег. Потом снег оказался уже вокруг Мирко, он летел и летел, холодный и мягкий. Мирко стоял где-то в незнакомой местности на росстани, среди мелколесья, а снег падал и падал, забивая все ложбины и промоины, и только замерзшая плотная лента дороги вилась к небосклону.
На сухой осине, выросшей как раз на росстани, восседал черный ворон и смотрел на него внимательным всезнающим оком. Было не холодно, но как-то зябко. Нет, не от воронова взгляда – от снега, к тому же еще и ветер стал подниматься. Правда, откуда-то снизу исходило тепло: оказалось, это Пори притулился рядышком, прижавшись к левой ноге хозяина…
Мирко очнулся. Серый утренний свет едва сочился сквозь отдушину. Он пошарил рукой и наткнулся на что-то шерстяное и теплое: пес действительно был тут и как раз к левой ноге привалился жарким боком. Было и вправду прохладнее обычного. Мирко заворочался, невежливо пихнул Пори, на что тот не обиделся, и высунул голову наружу. Погода переменилась. Задул резкий холодный ветер-глубник, прилетавший от северных хребтов Промозглого Камня. Злой и колючий, он пробирался в любую малую щелку, выдувая тепло. Небо затянуло серой пеленой – не поймешь, где солнце, встало ли. Дождя, правда, не предвещалось: глубник был сухим ветром. Окинув взглядом спавший еще двор-поляну,
Мирко рассудил, что раз сегодня он останется у колдуна, то подниматься слишком рано не стоит – все равно все еще спят. Надо было бы, конечно, посмотреть, что делают кони, да сходить в избу, прихватить что-нибудь потеплее укрыться, но было так лень, так не хотелось вылезать с сеновала, что Мирко просто заткнул почти наглухо эту единственную отдушину, зарылся поглубже, прижал к себе такого же сонного и разомлевшего Пори и снова провалился в сон.
Когда он проснулся окончательно, собаки рядом уже не было – ее лай слышался где-то сзади, среди деревьев. Мякша выбрался наружу: рассвело, но все было какое-то серое, бледное, словно пылью присыпанное. Из обложившей небосвод смури сочился скуповатый полусвет, будто не середина зарева-месяца сейчас была, а конец рюена. Кони – все трое – расхаживали тут же, по двору. Несмотря на то что похолодало, они, кажется, были вполне довольны жизнью. Заприметив, что хозяин изволил пробудиться, Белый издал фыркающий звук, означающий радость, подбежал, цокая копытами, и положил морду на груду сена. Мирко, левою рукою протирая глаза и приглаживая растрепавшиеся волосы, правой погладил друга. Белый, казалось, замурлычет сейчас, ровно кот, так ему было хорошо. «Жаль, – подумал мякша, – придется-таки их отсюда уводить. То-то славно им тут. Зимой вот только туго стало бы, – успокоил он себя. – На козу у колдуна сена достанет, а вот трех коней прокормить – это весь остров, хоть до травинки выкоси, – не напасешься».
Однако пора было и честь знать. Поеживаясь от неласкового ветра, против жестких порывов которого возмущенно рокотала вся зеленая рать острова, Мирко дошел до колодца и принялся быстро крутить ворот, разогревая затекшее и оттого уже начавшее стынуть тело. Колодец оказался глубок. Парень со счета сбился, сколько раз успел он крутануть ворот, пока наконец показалось наружу деревянное ведерко. Зато уж вода в нем была, что мед. Пахла она, на удивление, не вечными ледяными подземельями, где кроме камней и темноты ничего не было, но луговыми и лесными травами, хмелем и мятой. Напившись и умывшись, Мирко сразу почувствовал себя бодро и легко, и словно тучи, разнесенные за ретивым ветром, убрались куда-то вчерашние безразличие, усталость и томление. И снова живо предстало взору лицо Рииты, и кто бы посмел сейчас сказать ему, что чего-то он не сможет сделать, чтобы заново обрести любимую? Да он на край света дойдет и у самых что ни есть древних гор и берегов выведает все их сокровенные тайны, а свое отыщет. И все горы растают, как апрельский снег, бессильные против любви. Вот только осталось колдуна расспросить, куда идти и что делать.
Мирко заглянул в черное жерло колодца. Он и правда был страшно глубок – блеска воды на дне, как ни старайся, не разглядеть. Зато прекрасно видно было, даже этим серым утром, что за тонким, сажени в полторы, слоем земли начинался и уходил в черноту сплошной камень. И как бы давно ни был устроен сей колодец, а следы ручной работы, тяжелой, изнурительной работы киркой, эти стены хранили. Должно быть, где-то глубоко колодец соединялся с руслом Смолинки – иначе откуда бы эта свежесть воды? Но кто же отважился совершить – и совершил! – такую великую работу? Да и зачем? Уж, знамо, было это задолго до того, как поселился здесь Реклознатец.
Вдоволь наглядевшись в непроглядный мрак шахты, Мирко решил, что надо бы теперь поглядеть и на хозяина острова, поздороваться, доброго утра пожелать. Из-за деревьев выкатился Пори, свесив чуть не до земли язык. Спрашивать, чем занимался пес, было незачем: ясно, белок гонял – самое любезное собачьему сердцу занятие. Однако, как и вчера вечером, Мирко нигде не обнаружил старика. Куры обсуждали что-то важное в уютной теплой темноте. Коза, оставленная по причине неприветливой погоды в сарае, меланхолично дергала клок за клоком из кучи сваленной перед ней свежей травы и вдумчиво пережевывала взятое. Черный котище, не смущаясь отсутствием солнечных лучей, устроился, подобрав лапы, на ступеньке у двери, распушился – шерстинка к шерстинке – и даже ухом не повел, когда Пори приблизился обнюхать его, только поглядел презрительно желтым глазом. Мирко вошел в избу. На столе стоял кувшин с молоком, рядом лежала на вышитой тряпице краюха хлеба. Все было прибрано, стол чист, утварь сложена бережно, а самого хозяина след простыл.
«Должно быть, баню готовить пошел, – припомнил Мирко давешнее обещание. – А молоко и хлеб, знать, для меня оставил». Он не чувствовал сильного голода, но молоко было еще теплое и такое жирное, а хлеб выглядел столь аппетитно, да и обижать заботливого старика не хотелось, так что, устроившись на лавке, Мирко тут же принялся завтракать. В это время в подполе что-то зашуршало, послышался скрип ступенек, крышка откинулась, и Реклознатец высунулся оттуда, щурясь на свет. Парень едва не поперхнулся от неожиданности, однако же мигом опамятовался, вскочил и приветствовал хозяина как подобает.
– Погоди, выбраться дай, тогда и здоровайся, – закряхтел старик, поднимаясь по всходу и тяжело опуская крышку на место. – Вот, теперь дело иное, – продолжил он, отряхнув и заправив рубаху: сегодня он был облачен в зеленую, вышитую медведями да оленями и все тем же солнечным колесом. – Ну как, славное молоко?
– Лучше некуда, – похвалил Мирко. – Скажи, дядя Реклознатец, а откуда же ты в подпол проник? Я ведь туда заглядывал, да и вечор – то же случилось: искал, искал тебя по двору да в избе, вышел вон, глядь – а ты уж из двери смотришь!
– Нашел невидаль, – отвечал колдун, оглаживая бороду. – От берега северного, и от южного тоже, сюда наверх ход в камне пробит. Колдун, что прежде меня тут бытовал, когда дом ставил, велел как раз так устроить. Вот я и пользуюсь иной раз, чтобы по крутой тропе не карабкаться, по зиме особенно, когда скользко: ход-то полого поднимается.