Страница 63 из 108
Мирко слушал завороженно, не забывая, правда, о том, что на столе.
– Понял, – искренне ответил Мирко. – Не зная броду, в воду не лезь. Ну, и много чего еще. То есть можно даже и полезть, только… А скажи еще, добрый хозяин, правду ли Юкка Антич сказал, что каждому ты особо называешься? ,
– Правду, не солгал Юкка, – подтвердил колдун. – Это затем, что всяк меня по-своему видит, и я каждого по-своему. Вот это видение наше я и называю. А что я на самом деле суть есть, того, если и скажу, ты, во-первых, не поймешь, а во-вторых, всякое слово реченное силу свою имеет, как заклинание. Вот я и опасаюсь, что мое заклинание во вред пойти может. Слишком многие меня увидят, слишком много я увижу, а сразу много не принять, не вместить. Ну, да я опять разболтался непонятно.
– Больше не буду тебя пытать, прости, – извинился Мирко. – Скажи только, как мне тебя звать?
Колдун подумал немного и ответил:
– Реклознатцем зови.
Разговор вели о житье-бытье здесь, в Чети, и на северных холмах в Мякищах. Внимательно слушал Реклознатец о делах в Сааримяки… Мирко, который нет-нет и упоминал о своем путешествии, как дошел до рассказа про то, как пели они и Юкка Виипунен на Черном ручье близ священного камня, увидел вдруг, что глаза колдуна засветились совсем по-мальчишески.
– Я ведь тоже в том самом месте в первый раз на кантеле всерьез играл, – заметил он. – Мне тогда десять годов было, а колдун в Сааримяки мужчина нестрогий был, с детворой любил время проводить и всякие занятные истории рассказывал – я их и доселе все помню. А еще на кантеле он нам играл песенки веселые, и всем, кто не боялся, давал его в руках подержать и показывал, как самое простое наигрывать, чтобы струны просто так бездельно не щипать. Для важных дел у него другое кантеле имелось, ныне у меня оно. У кого получалось, у кого нет, а у меня лучше всех выходило. Он это приметил, начал исподволь потруднее задачи давать – и мне занятно стало. А как на кантеле я научился играть ловко, он меня и к слову песенному приобщил – вот тогда-то я и начал понимать, что значит слово для человека. Прежде думалось: так, придумали люди звуки оплести, чтобы вещи называть и меж собой говорить понятно, договорились, как и что зваться будет, и живут так испокон века. Многие всю жизнь так и думают, и ничего, до глубокой старости доживают. А я и в отрочестве иначе мыслил, за что колдуну и благодарен. Потом стал узнавать, как то или иное слово появилось и что по-настоящему значит, в чем был его первый смысл и почему оно так звучит. И вот только после того, как я в этом понимать стал, тогда разумение пришло, что слово на белом свете значит. Ну а как это немного уразумел, сразу стало получаться то, что все колдовством зовут.
Тут колдун понял, что опять повел речь не туда, и возвратился постепенно к тому, с чего начал, так и не упомянув, зачем он играл на кантеле именно на ручье. – А Юкка Виипунен ко мне сам пришел с отцовским кантеле. Отец, говорит, сгинул, как в последний раз на север за белой костью ходил, а кантеле осталось. Научи, мол. А самому еще и восемнадцати не было, и кантеле только у отца в руках и слушал – сам не брал никогда. Каждые две седмицы он ко мне сюда приходил, а иногда и оставался. И вот – сумел. Не только научился, но и огонь, что в слове зиждется, в себя заронил.
Мирко хотелось спросить старика сразу про тысячу вещей: наконец-то перед ним был человек, который мог ответить, казалось, на все вопросы, хотя еще совсем недавно, перед ужином, колдун предупредил его, что это совсем не так. Мякша желал узнать, сколько жил Реклознатец в Сааримяки, почему стал колдуном, как поселился здесь и куда еще ходил за знаниями о природе и слове. Про что пел он тогда, десятилетний, на Черном ручье, что за проклятая тайна лежала на кудеснике, что любил париться в баньке на заветном озере, про диковинного большого кота, что мчался впереди дикой охоты, а теперь бродил незнамо где по четским лесам, про охоту, про гусли с серебряными струнами, про бусину, про золотой знак, про Хилку, про дядину веру… Но задал совсем неважный и вроде ненужный вопрос, который как-то сам собой слетел с языка:
– Скажи, дядя Реклознатец, а про светила небесные, про звезды прежний колдун вам рассказывал что-нибудь?
– А то как же! – обрадовался старик. – И много как рассказывал! И про то, как по небосводу ходят, и как не заблудиться, глядя на них в ночи, про приметы всяческие.
– А истории про то, как те звезды появились и что значат собой?
– И это, – не обманул ожиданий мякши колдун. – Да еще все от разных народов и из разных мест предания. У всех ведь по-своему про одно и то же говорится.
– Вот это да! – И Мирко тут же поведал колдуну о том, как любил считать звезды.
– Так что, – сказал старик и мечтательно посмотрел в раздвинутое окошко, – спать ты все одно сегодня опять не будешь. Выйдем наружу, ночь теплую боги послали, посидим на сеновале, звезды сочтем.
Мирко не нужно было звать два раза, да и ночевать он собирался, как всегда, на сеновале. Оставив предусмотрительно поесть коту и спрятав остатки трапезы, они вышли на двор. Все уже спало, хотя ночь еще не облачилась в свой черный летящий плащ. Густая синева разливалась от восточного небосклона, а на западе еще тлела узкая розоватая полоска заката. Звезды на одной половине неба были уже яркие и крупные, как белоснежные перлы, а на другой – бледнели и тонули в последнем свете дня. Но зеленый остров не дожидался, пока ночь прикажет ему заснуть: недвижны были чеканные листы дуба, спал в своем растрепанном колючем гнезде верный спутник колдуна – старый ворон, давно угомонились на насестах куры. Усталые после непрестанных разговоров друг с другом и с ветром, спали кудрявые березы, клены и осины, впали в угрюмое забытье ели, смотрели свои легкие зеленые сны сосны. Склонился над водами папоротник, расслабленно опустив свой тонкий узорный лист – хорошо, что корни держали крепко, не давая ему свалиться в воду. Да и сама вода, пусть и бежала по-прежнему в гранитном, вековечными трудами проточенном желобе, теперь стала как жидкая слюда: вроде бы и двигалась, и стояла спокойно, отражая на одном и том же месте недвижные звезды. Кони сами нашли себе ночлег, да и немудрено это было сделать на крохотном островке. Они вдоволь наелись сладкой колдовской травы, попробовали свежего сена, повалялись в росе, испили из чистой Смолинки, а теперь улеглись тут же, подле сеновала. В назначенный час, после полуночи, они поднимутся, и являющаяся из тени и кромешной тьмы нечисть испугается громовых зверей и убежит, ибо в невидимом мире, где обитают призраки, им является истинно грозный, огненный облик этих верных животных. И коза уже спала в пристройке к овину: Мирко и Реклознатец прямо на руках отнесли ее туда, найдя задремавшей возле своего столбика. Лишь беспокойный Пори не думал смыкать глаз. Он лег у ног хозяина, когда
Мирко и колдун уселись на завалинке. Изредка пес открывал один глаз или поднимал острую морду, озираясь по сторонам и шумно двигая носом: все ли спокойно? Довольный воцарившимся порядком, он вновь клал голову на лапы и смотрел куда-то вдаль, видя нечто, одному ему известное. Спал ли этой загадочной ночью хозяйский кот или гулял где-нибудь, разыскивая мышиные или птичьи гнезда, доподлинно не известно. Ни одна звезда не пожелала ответить на этот вопрос, видно, кот тоже говорил со светилами и, более того, состоял с ними в тайном сговоре.
Долго ли просидели рядом молодой мякша и старый колдун-хиитола, беседуя о звездах, никто не считал, слишком уж увлекательным было это занятие. Колдун знал о небе безмерно, даже бездонно – как и само небо – много, но не все. Он слушал Мирко, когда тот осмеливался брать слово, с доброй, даже блаженной улыбкой, кивая в такт повествованию, как бы подтверждая: знаю, знаю, правду молвишь, и я такое слышал. Однако пару раз и у Мирко нашлось чем удивить старика. Когда же он повел речь о том, что ведают о звездах оленные люди, колдун и вовсе попросил сказывать не очень скоро и подробнее. Вот уже стал подбираться Мирко к цветку-звезде, что заключен внутрь небесной горы-стамухи, уже готов был заплясать огнисто и многоцветно Найнас-сполох, но, словно почуяв, что сейчас приспеет и очередь северной черной тени, Реклознатец положил руку на его плечо и сказал: