Лёка

Очень довольная тем, как все здорово придумала, Лёка подкатила коляску к елочке. Данька все еще спал. Лёка легонько тронула его плечико, погладила, прощаясь.

- Так будет лучше, малыш, так будет лучше! – прошептала она.

Силы оставляли ее. В последний раз взглянув на сына, она развернулась, и, сильно шатаясь, направилась домой. Она была очень, очень пьяна. В голове стучали молотки, в ушах звенело, земля качалась.

Лёка не помнила, как добралась до квартиры, как отперла дверь, как, сорвала с себя верхнюю одежду, как завалилась спать.

Глава 4.

Лёка проснулась от того, что ей нестерпимо захотелось пить. Она спустила руку вниз и пошарила по полу – была надежда, что она поставила стакан с водой под кровать, как иногда делала, если возвращалась с вечеринок «под шафе». Стакана не было, и Лёка поняла – без похода на кухню не обойтись. Она сбросила с себя скомканное одеяло, опустила ноги вниз, попыталась найти ими тапки, но не нашла.

Что вчера было? Когда и как она попала домой? Как разделась?..

Пересохшее горло требовало воды, и Лёка решила идти без тапок. Она встала, и, практически не открывая глаз, побрела на кухню. Краем сознания она понимала, что сейчас раннее утро, а может быть – и не совсем раннее, но это было не главное - в первую очередь надо было напиться. А еще душу терзало мерзкое ощущение случившейся беды, но что это была за беда, Лёка пока не понимала.

В фильтре воду не было, и Лёка, трясущимися руками, нацедила себе в чашку прямо из-под крана. Вода имела противный вкус, но она утоляла жажду. Вместо жажды на Лёку начала наваливаться похмельная головная боль.

Внезапно Лёка перестала пить. Лицо ее перекосило – она вспомнила, и вспомнила сразу все. Дрожащими руками она поставила стакан на стол и кинулась в спальню. Стакан упал со звоном, но Лёка и не подумала вернуться и поднять его.

Да, все правильно – детская кроватка была пуста. Глухо стукнуло сердце.

- Нет, нет, я не могла... – прошептала Лёка, и вдруг хрипло крикнула: - Даня, сынок, где ты?!

Конечно, ей никто не ответил.

Лёку охватила паника. Она кинулась к своей кровати, хотя никогда не укладывала спать малыша рядом с собой. Тем не менее, она лихорадочно перерыла одеяло, и, конечно, никого там не нашла. После этого она вновь кинулась к детской кроватке, проверяя, действительно ли там пусто... После – в коридор. Ее не покидала надежда на то, что она оставила малыша в коляске, а коляску в коридоре... Но в глубине души Лёка, конечно, знала, что никакой коляски в коридоре не найдет.

- Идиотка, идиотка! – в отчаянии шептала она.

На всякий случай она забежала на кухню, заглянула в ванную. Посла этого бегом вернулась в спальню, схватила джинсы и начала их натягивать. Джинсы были домашние, очень удобные, но потертые. Никогда раньше Лёка не вышла бы в таких на улицу, но теперь ей было все равно. Она наспех накинула на себя рубашку, сунула в карман ключи. Внезапно ей пришла в голову мысль, что ребенок, должно быть, уже в райотделе, и ей не отдадут его просто так. Она смахнула с полки шкафа все имеющиеся деньги и сунула их в карман рубашки, туда же непослушными руками запихала и паспорт. То, что ей пригодиться и «Свидетельство о рождении» Даниила, Лёке в голову не пришло.

Глухо стучало сердце, похмельная боль терзала виски и отдавала в затылок. Лёка двигалась по улице быстрым шагом, иногда переходя на бег. Светило солнце, но вообще-то было холодно – за ночь здорово упала температура, а быть может, был и ранний осенний заморозок. Лёка пыталась вспомнить, во что же она одела Даню, но вспомнить никак не могла.

Нужное расстояние она пролетела на одном дыхании. Вот знакомый поворот, сейчас покажутся злосчастные елочки, в которые она запихнула коляску...

Лёка повернула и замерла – у елочек толпился народ. Какие-то люди в милицейской форме и еще в какой-то незнакомой, темно-зеленой, а рядом простые прохожие – бабульки и дамы бальзаковских лет. У крайней елочки стоял молодой милиционер, и что-то записывал. Рядом с ним стоял человек в незнакомой форме и диктовал что-то непонятное. Какая-то мрачная машина, зеленая, похожая на «Скорую», но не «Скорая», стояла рядом, и от видя этой машины Лёке, почему-то стало жутко.

- Отходите, отходите отсюда! – говорил людям немолодой, уже седеющий милиционер, чей акцент выдавал выходца с Кавказа.

Люди кивали, но не уходили.

Лёка остановилась, не понимая. Прямо перед ней стояли две женщины.

- Замерзло дитя! – сказала одна другой.

- Как замерзло? – переспросила та.

- Да вчера вечером здесь какая-то пьяная весь вечер с коляской кружила, - сказала первая. – Я ее видела, еще подумала, как это такие алкашки - и детей рожают! Потом я домой пошла. А эта, видать, ребенка под елками кинула, и пошла, зараза, к полюбовнику. А ночью мороз был. Вот оно, бедное, и замерзло!

- Насмерть?!

- А то как же! – ответила осведомленная бабка. – Вот машина специальная приехала, что мертвых возит. Сейчас его, сердешного, на вскрытие повезут – вдруг та гадина его наркотиками обколола. А у меня показания брали! Я так и сказала – встретила бы эту падлу-мамашу, сама бы, своими руками ее придушила!

- Таких потаскух стрелять надо! – заявила собеседница. – Жаль, что смертную казнь отменили!

За спиной бабулек кто-то сдавленно ойкнул, но те, поглощенные разговором, не обратили на это никакого внимания.

Человеческий мозг – странная штука. Иногда, в критических ситуациях, из памяти и сознания стираются целые куски.

Когда Лёка пришла в себя, то обнаружила, что быстро идет по улице. Куда несли ее ноги – она не понимала. Сердце разрывалось на части, а по щекам стекали слезы.

Прохожие оборачивались на нее, и это заставляло Лёку идти еще быстрее.

«Убила! Я его убила!!!» - крутилось в голове. Хотелось провалиться сквозь землю, здесь и сейчас. Хотелось умереть, и, вместе с тем, ее страшили люди. Ей казалось, что все они видят ее насквозь, видят и презирают мать-убийцу. О, ели бы они принялись ее убивать, Лёка не стала бы сопротивляться, но – только пусть они молчат! Мысль о том, что кто-то из прохожих остановит ее и спросит: «Как ты могла?!»- приводила Лёку в настоящий ужас. Ей хотелось, ей нужно было убежать. Убежать ни от суда, и не от вполне заслуженной тюрьмы, а убежать от людей, которые захотели бы, чтобы она объяснила – зачем это сделала.

Быстрее! Быстрее! И дальше! Как можно дальше!

Лёка вскочила в троллейбус, но это было ошибкой – троллейбус ехал слишком медленно, к тому же в нем пришлось стоять у всех на виду, и Лёка выскочила на следующей остановке. Здесь с ней случилось что-то непонятное – наяву представилось, что это сон, вернее – кошмар, что нужно только проснуться и ничего этого не будет! У Лёки была своя метода борьбы с кошмаром. Когда она, еще находясь в состоянии сна, понимала, что спит, она резко открывала глаза и тут же просыпалась. И сейчас она попыталась открыть глаза пошире, но кошмар не кончился. Он не мог кончиться, потому, что он был реальностью. И эту реальность она создала сама.

Внезапно она поняла, кожей, каждой клеткой ощутила, что больше никогда не увидит своего малыша, и поняла, что очень его любила. Вдруг что-то вспомнилось, и Лёка на миг остановилась.

Ей кажется, или вчера вечером, в начале той ужасной прогулки, Даня улыбнулся ей?! Лёке до боли, до сердечного приступа захотелось узнать – он действительно ей улыбнулся вчера, или это она придумала сейчас, только что? Придумала? Или – не придумала?! Может, он в самом деле улыбнулся, и его невнятное «гу!» было первым обращенным к ней словом, его поддержкой в трудную минуту, его: «Не грусти, мы справимся, мама!».

Слезы залили глаза.

Резко запищали тормоза, откуда-то издалека донеслось гневное: «Ты чего стала посреди дороги, дура?!»

Лёка так и не поняла – ей это говорилось, или не ей.

Когда слез стало чуть меньше, оказалось, что она стоит на проезжей части, а впереди - автовокзал. Рядом с ней проносились машины, а невдалеке урчал, прогревая двигатель, рейсовый автобус.