Лёка

- Только что стало известно, что сегодня, прямо среди белого дня в центральном парке имени Лазаря Глобы был застрелен лидер одной из преступных группировок. Киллер подстерег его, когда тот выходил из своего автомобиля. Убийца выпустил три пули из автомата Калашникова. Одна улетела неизвестно куда, другая ранила случайного прохожего, а третья попала жертве прямо в грудь. От полученного ранения двадцатишестилетний мужчина скончался на месте. Киллер бросил на месте преступления автомат и скрылся.

Дальше следовала видеозапись с места происшествия.

Лёка увидела центральный городской парк, мелькнули карусели, потом показались раскрашенные палатки с игровыми автоматами. Напротив одной из них стоял огромный черный джип. Тот, кому был посвящен репортаж, лежал на спине рядом со своей машиной. Чуть дальше стояла карета «скорой» - врачи оказывали помощь случайному прохожему. Лежащему на земле они не помогали. Ему уже никто не мог помочь.

Лёка охнула и села на кровать. Лица убитого было не различить, но ей и не нужно было видеть его лицо. Эта одежда, эта откинутая в сторону рука, дорогущие часы, которые Лёка видела столько раз! Да и джип, у которого были такие знакомые номера... Увы – ошибки быть не могло!

Рядом с телом стоял молодой милицейский капитан, и хмуро перебирал визитки чиновников и прочего высокого начальства, которыми Стас так гордился. Камера скользнула по его лицу - он что-то говорил своему коллеге. Звука не было, и Лёка не умела читать по губам, но сейчас она почему-то поняла, что именно говорил милиционер.

- Вот ведь как бывает в жизни, Степа! Сегодня ты богат, а завтра – в земле сгниешь! Как по мне – лучше до пенсии получать зарплату в 200 долларов, чем в двадцать шесть лет лежать вот так с пулей в груди.

- Да, вот как бывает! – пробормотала Лёка.

По телевизору еще что-то говорили, а Лёка не могла оторвать взгляд от безжизненной руки Стаса. Потом сюжет сменился, а Лёка все пялилась в экран, как раз в ту точку, где только что была эта рука...

Из оцепенения ее вывел Данька – малыш проснулся и захныкал, прося кушать. Лёка дала ребенку грудь.

- Вот мы с тобою, Данька, и сироты, - сказала она горестно. – Убили нашего папку, малыш!

Малыш, конечно, ничего не ответил, а у Лёки начало тихонько звенеть в голове – она постепенно начала осознавать свое новое положение.

В одну минуту она утратила опору, и очутилась в подвешенном состоянии. Сейчас она находилась в шикарной съемной квартире, но за эту квартиру через несколько дней предстояло платить 300 долларов – сумму, для Лёки совершенно неподъемную! Другого жилья в Днепропетровске у нее не было – комната в общежитии была безвозвратно потеряна, тем более, что мама Стаса в этом общежитии уже не работала.

Лёка потянулась за кошельком, трясущимися руками взяла его, пересчитала наличность. Оставшихся денег должно было хватить на пару дней, а потом – швах! Конечно, можно было что-то продать из мебели, да что-то из шмоток, но это позволит выиграть месяц-два. А потом?!

Вернуться на работу не было никакой возможности – Майоров не принимал назад тех, кто решался уйти с его фирмы, да и то, что она, уходя, назвала его «мудаком» наверняка не забыл. Да и как работать с младенцем на руках?! Хоть у Майорова, хоть не у Майорова?!

Друзей, на которых можно было бы опереться, у Лёки не было.

Никакие родственники ей помочь не могли. Мама умерла, братьев-сестер, а так же дядей-тетей у Лёки не имелось. Родственники Стаса о ней не знали.

«Наверное, хорошо, что они меня не знают, - подумала Лёка и криво усмехнулась. – Тесть Стаса вряд ли мне обрадуется. Тем более – Светлана!».

Можно было бы обратиться к матери Стаса, но где ее искать? Она куда-то переехала, Стас и говорил, куда именно, да Лёка не утрудилась запомнить.

М-да, ситуация!

Наевшийся Данька умиротворенно засопел, и Лёка смогла положить спящего сына в кроватку. Прошлась по комнате – раз, другой, третий... Потом прошла на кухню.

У нее в квартире всегда были коньяк и вино. Стасу не нравилось, когда она выпивала, и потому бутылки стояли закупоренными, но – они были! Лёка решила, что вино для такого случая не подходит, и налила себе коньяку.

Коньяк разлился по телу теплом, но облегчения не принес. Впрочем, какие-то изменения все-таки были – Лёка ненадолго перестала жалеть себя, и остро пожалела Стаса.

Она не знала о его бандитских делах. Чем занимался Стас и его тесть, откуда были деньги на роскошную жизнь – он не говорил, а она не спрашивала. То, что дело не чисто, было и так понятно, а большего ей знать не полагалось.

Быть может, ее принц торговал наркотиками. Быть может – оружием. Быть может, он даже убивал людей. Но Лёка не была знакома со Стасом-бандитом. Она знала его простым умелым парнем с крестьянской жилкой, любителем костров, рыбалки и садоводства. Она вспоминала время, проведенное с ним, таким обыкновенным, и слезы текли из ее глаз.

Двадцать шесть лет, ему было всего двадцать шесть лет!

Это осенью он собирался обрезать виноградные лозы каким-то новым, экспериментальным способом. Он страшно хвастался этим перед Лёкой, и говорил, что на следующий год на даче будет рекордный урожай. Не будет урожая! Быть может, эти лозы вообще больше никто не будет обрезать. Во всяком случае, Стас больше не попробует с них винограда.

Он умел ловко удить рыбу, и готовить утку в фольге в грунтовой печи. Тогда, в начале декабря, он приготовил утку в последний раз. Он был такой довольный, такой счастливый, а это было в последний раз!

Только вчера он носил своего сына на руках, и говорил, что научит его плавать. Сам Стас прекрасно плавал и легко переплывал реку Днепр туда и назад. Он никогда и ничему не научит своего сына. Никогда и ничему, потому, что он лежит рядом со своей любимой машиной, и у него так странно откинута в сторону холодная, мертвая рука…

Ему был всего двадцать шесть лет! Так мало! Да, он был бандит, и пулю в грудь от того, кто бросил автомат и убежал, Стас наверняка заслужил, но ему было всего двадцать шесть!..

Лёке стало так худо, что она выпила опять.

Проснулся и захныкал Данька. Лёка опять покормила его, и вспомнила, что сегодня еще не гуляла с малышом. Внезапно она поняла, что очень хочет на улицу – в квартире ей было слишком душно. Она глянула на градусник, прикрепленный к окну, и решила, что на улице тепло. Легко, почти по-летнему одела Даниила, легко оделась сама, и вышла, не забыв прихватить с собой сумочку. Сумочка у Лёки была вместительной, и початая бутылка коньяку в ней тоже поместилась.

Вечерело, и люди, проходящие по одной из центральных площадей Днепропетровска, могли видеть молодую маму, гуляющую с коляской, в которой - то хныкал, то спал младенец. Ничего необычного в этом не было, разве что глаза у мамы были красными, одета она была не по сезону легко, да и гуляла как-то уж очень долго.

Но Лёка не замечала времени. Прогулку уже можно было давно закончить, но она ходила и ходила, в сотый раз обходя площадь по кругу. Она ощущала себя человеком, который долго карабкался на высокую скалу, почти забрался на вершину, но сорвался и упал вниз. Не разбился, но шмякнулся о землю очень сильно! В ушах звенело, не хватало воздуха. Ей не хотелось в квартиру, казалось, что в четырех стенах она совсем не сможет дышать. Слишком много воспоминаний. Слишком много обманутых надежд. Слишком больно. А так – постоянное движение вроде бы прогоняло грустные мысли. По крайней мере – чуть-чуть. И боль в уставших ногах прогоняла боль в груди. По крайней мере – чуть-чуть.

Иногда она садилась у фонтана, и кормила Даньку грудью, не обращая внимания, смотрят на нее или нет. Наверное, впервые в жизни ей было все равно, как она выглядит перед окружающими. А еще она частенько доставала из сумочки бутылку с коньяком, и прикладывалась прямо из горла. И ей опять было все равно, что подумают о ней проходившие мимо люди.

Когда стемнело, Лёка совсем устала, но домой все же не пошла. Она устроилась на скамейке у фонтана, допила коньяк, отправила пустую бутылку в урну.