Страница 65 из 185
— Иди давай, — отшила её матушка и завела Сыма Ку в дом. — Ну и что собираешься с ней делать? — спросила она.
— С кем? — удивился Сыма Ку.
— Дурачка только не надо из себя строить! — окоротила его матушка.
— А я и не строю, — отвечал Сыма Ку.
— У тебя два пути — выбирай, — заявила матушка.
— Какие ещё два пути? — промямлил тот.
— Так вот, слушай: первый путь — ты берёшь её в жёны. Первой ли женой, второй ли или просто женой без различия в положении — это ты со второй дочерью посоветуйся. Ну а другой — убить её!
Сыма Ку тёр руки об штаны, но не так, как тогда, на лугу. Настроение у него на сей раз было совсем другое. А матушка заключила:
— Три дня тебе сроку, выбирай, каким путём идти. А теперь ступай.
Шестая сестра сидела, не шевелясь, будто ничего не произошло. Донеслось козлиное покашливание Сыма Ку, оно одновременно и возбудило, и чуть опечалило. На белом полотне перед глазами лежали под деревом, прижавшись друг к другу, мужчина и женщина; голова женщины покоилась на плече мужчины. Она смотрела на усыпанное плодами дерево, он задумчиво жевал травинку. Женщина приподнялась, села и повернулась к нему лицом. В вырезе платья всколыхнулись груди и открылась ложбинка между ними, похожая на расщелину, куда забиваются угри на мелководье. На эту расщелину я смотрел уже четыре раза и всякий раз умирал от желания забраться в неё. Но женщина сменила положение, и расщелина исчезла. Она тряхнула мужчину и что-то громко проговорила недовольным голосом. Тот прикрыл глаза, продолжая жевать травинку. Тут она принялась хлестать его по лицу и, раскрыв свой большой рот, разревелась. Плакала она почти так же, как китаянки.
Мужчина открыл глаза и плюнул разжёванной травой ей в лицо. Под яростным порывом ветра дерево на белом полотнище закачалось, с него беспорядочно посыпались плоды. Со стороны дамбы донёсся шелест листвы, но было не разобрать, то ли деревья на дамбе шелестят под порывом ветра на белом полотнище, то ли дерево на белом полотнище закачалось под порывом ветра с реки. А тут ещё полыхнула молния, следом прокатился гром. Ветер усиливался, и зрители забеспокоились. В белом луче света замелькали сверкающие белые точки.
— Дождь пошёл! — крикнул кто-то.
Мужчина в это время, держа на руках босую, в измятом платье женщину, шагал к повозке.
— Выключай, выключай! — скомандовал вскочивший Сыма Ку. — А то аппаратура от воды испортится!
Он загораживал собой свет, раздались недовольные крики, и он снова сел. На белом полотнище разлетелись во все стороны брызги: мужчина с женщиной бросились в реку. Полыхнула ещё одна молния, она трещала довольно долго, и белый луч проектора будто промок и светил уже не так ярко. Откуда-то влетел десяток каких-то чёрных штуковин, будто упал оставленный молнией навоз. Среди солдат батальона Сыма Ку раздался ужасающий взрыв. Всё почти в одно и то же время: страшный грохот, зелёные и жёлтые вспышки, резкий запах пороха. Чуть позже я понял, что сижу у кого-то на животе, а голову заливает что-то горячее. Дотронулся до лица — липко. Воздух будто пропитался кровью, к неимоверному грохоту примешалось паническое многоголосье ничего не понимающей и ничего не видящей толпы. Луч света выхватывал покачивающиеся спины, окровавленные головы, искажённые ужасом лица. Мужчину и женщину, которые плескались и дурачились в американской речке, разнесло на куски. Вспышки молний. Раскаты грома. Зеленоватая кровь. Разлетающиеся во все стороны куски тел. Американское кино. Ручные гранаты. Золотистые змейки выстрелов из винтовок.
— Братья, без паники…
Ещё один взрыв.
— Мама…
— Сынок…
Оторванная рука, ещё живая. Намотавшиеся на ногу внутренности. Капли дождя, большущие, как серебряные юани. Режущий глаза свет. Таинственная ночь.
— Земляки, ложись и не двигайся! Солдаты и офицеры отряда Сыма, ни с места! Сложите оружие — и останетесь в живых! Сложите оружие — и останетесь в живых!.. — Крики надвигались со всех сторон. Надвигались и надвигались…
Глава 23
Ещё не затих грохот взрывов, а нас уже со всех сторон окружили огни факелов. В чёрных накидках из коры, наставив карабины с примкнутыми штыками и слаженно выкрикивая команды, на нас решительно наступали солдаты отдельного семнадцатого полка. Факелы несли не люди в форме, а в основном коротко стриженные женщины с белыми повязками на головах. Высоко подняв эти ярко пылающие факелы из старой ваты и тряпья, смоченного в керосине, они освещали дорогу солдатам. Со стороны батальона Сыма раздался винтовочный залп, и несколько солдат семнадцатого рухнули на землю как подкошенные. Но на их место тут же встали другие. Полетели ещё гранаты, и грохнуло так, словно обрушилось небо и раскололась земля.
— Сдавайтесь, братцы! — послышался крик Сыма Ку, и бойцы стали нехотя бросать винтовки на ярко освещённое факелами пустое пространство.
Сыма Ку окровавленными руками держал Чжаоди и громко звал:
— Чжаоди, жёнушка милая, проснись…
Кто-то тронул меня за плечо трясущейся рукой. Подняв голову, я увидел бледное лицо Няньди. Она лежала на земле, продавленная изуродованными телами.
— Цзиньтун… Цзиньтун… — лепетала она. — Ты живой?
В носу у меня защипало, из глаз брызнули слёзы.
— Я-то живой, сестрёнка, а вот ты — ты-то жива?
Она потянулась ко мне:
— Братик, дорогой, помоги, вытащи…
Руки у меня скользкие, у неё тоже. Стоило потянуть посильнее, и её руки выскользнули из моих, как вьюны. Все вокруг лежали, уткнувшись в землю, и не осмеливались встать. Сноп белого света всё так же падал на экран, ссора американской парочки достигла наивысшей точки, женщина занесла над похрапывающим мужчиной нож.
— Няньди, Няньди, где ты? — донёсся от проектора обеспокоенный голос Бэббита.
— Я здесь, Бэббит, помоги мне… — И сестра протянула к своему Бэббиту руку. Заплаканная, она говорила с присвистом.
Бэббит двинулся к ней, покачиваясь, — длинный, тощий, — с трудом пробираясь через грязь, как конь.
— Стой! — раздался громкий окрик, и кто-то выстрелил в воздух. — Не двигаться!
Бэббит мгновенно растянулся на земле, будто перерубленный в поясе.
Откуда-то приполз Сыма Лян. У него было задето левое ухо, на щеке, на волосах и на шее запеклась кровь. Он поднял меня и быстро ощупал негнущимися пальцами, проверяя, цел ли я.
— Порядок, младший дядюшка, — заключил он. — Руки на месте, ноги на месте.
Потом нагнулся к шестой сестре, стащил с неё трупы и помог подняться. Её белое платье пропиталось кровью.
Под потоками дождя, который обрушивался градом стрел, нас загнали на ветряную мельницу — самое высокое строение в деревне, её и приспособили под тюрьму. Вспоминая об этом, понимаешь, сколько у нас тогда было возможностей убежать. Ливень быстро потушил факелы в руках ополченцев, солдаты и сами брели, спотыкаясь и не зная, как спастись от хлеставших ледяных струй, — даже глаз было не открыть. Дорогу впереди освещали лишь два жёлтых луча карманных фонариков. Но никто не убежал. Одинаково нелегко было и нам, и конвоирам. А как только подошли к прогнившим воротам мельницы, солдаты заскочили под крышу первыми.
Казалось, мельница подрагивала под ливнем, в синих сполохах молний можно было видеть настоящий водопад, устремлявшийся через прорехи в крыше. С жестяного карниза сверкающий поток низвергался в канаву возле ворот, сероватая вода заливала улицу. Пока мы тащились от гумна, я потерял из виду и шестую сестру, и Сыма Ляна. Прямо передо мной был солдат семнадцатого полка в чёрном дождевике. Вздёрнутая губа открывала жёлтые зубы и алые дёсны, невыразительные глаза с поволокой. Вспыхнула и погасла молния; в нависшем мраке солдат чихнул, в лицо мне пахнуло махоркой и редиской. В носу засвербило. Вокруг зачихали и другие. Хотелось найти Няньди и Сыма Ляна, но кричать я не смел и, вдыхая запахи грозы с примесью горелой серы, лишь ожидал под оглушающие раскаты грома следующей краткой вспышки, чтобы попытаться определить, где они. За спиной малорослого солдатика я заметил худое, землистое лицо Щелкуна. Он смахивал на восставшего из могилы мертвеца. Жёлтое лицо стало алым, вихры торчали двумя кусками войлока, шёлковый халат прилип к телу, шея напряжённо вытянулась, куриным яйцом выпирал кадык. Рёбра у него выступали — хоть пересчитывай, а глаза мерцали, как блуждающие огни на кладбище.