Страница 66 из 185
Перед рассветом дождь стих, грохот воды сменился редким постукиванием по крыше. Молнии сверкали не так часто, цвет их вместо устрашающе синего и зелёного стал тепло-жёлтым, иногда белым. Раскаты грома постепенно удалялись; с северо-востока подул ветерок, он шелестел по кровле, а застоявшаяся вода стекала в щели между жестяными листами. Холод прохватывал до костей, и люди — друзья ли, враги — стали жаться друг к другу. В темноте всхлипывали женщины и дети. Мошонку свело от холода, боль перекинулась внутрь, к желудку, — казалось, там просто кусок льда. Захотел бы кто тогда выйти из мельницы, ему бы и не препятствовали. Но никто не вышел.
Потом у ворот показались люди. Я к тому времени закоченел до невозможности и сидел, прислонившись к чьей-то спине, а этот человек прислонился ко мне.
Кто-то прошлёпал по воде, затем в темноте заплясало несколько желтоватых лучей. Через приоткрытые ворота виднелись закутанные в дождевики фигуры.
— Личный состав семнадцатого полка, быстро построиться и вернуться в часть! — последовала команда.
Отдавший эту команду говорил с нехарактерной для него хрипотцой. Обычно он говорил громко, ясно и очень зажигательно. Я узнал этого человека сразу, хотя лицо его было скрыто плащом и шапкой. Это был бывший командир и политкомиссар батальона подрывников Лу Лижэнь. Я ещё весной слышал, что его отряд преобразован в отдельное соединение, а теперь убедился воочию.
— Пошевеливайтесь! — продолжал Лу Лижэнь. — Каждой роте уже определено, где квартировать, так что, товарищи, можно обсушиться и выпить имбирного чаю.
Толпа солдаты семнадцатого построилась в шеренги на залитой водой улице. Несколько человек командирского вида с фонарями «летучая мышь» вразнобой покрикивали: «Третья рота, за мной! Седьмая рота, за мной! Все вместе — за мной!»
Солдаты зашлёпали по воде прочь, а к мельнице подошли другие, в длинных накидках из коры и с автоматами «томми».
— Комполка, разрешите доложить. Взвод роты охраны прибыл! — козырнул командир взвода.
Лу Лижэнь поднёс руку к голове в ответном приветствии:
— Присматривайте за пленными хорошенько, чтоб ни один не сбежал. На рассвете всех пересчитать. Если не ошибаюсь, — хохотнул он в царившую внутри мельницы темноту, — мой приятель Сыма Ку тоже здесь.
— Ети его, всех твоих предков! — взорвался из-за большого жернова Сыма Ку. — Цзян Лижэнь, презренный негодяй, здесь я, здесь!
— Увидимся на рассвете! — усмехнулся Лу Лижэнь и поспешно удалился.
Стоявший в свете фонарей рослый командир взвода охраны обратился к тем, кто был внутри:
— Я понимаю, кое у кого припрятаны револьверы. Я у вас как на ладони, вы в темноте, и вам ничего не стоит свалить меня одним выстрелом. Однако советую даже не помышлять об этом, потому что подстрелите лишь меня. Но если мы начнём стрелять очередями, — он махнул рукой за спину, в сторону автоматчиков, — одним человеком дело не ограничится. К пленным мы относимся хорошо; как рассветёт — рассортируем. Тех, кто захочет присоединиться, с радостью примем в свои ряды, а тем, кто не захочет, выдадим деньги на дорогу домой.
Ответом ему была тишина, слышалось лишь журчание воды. Командир взвода махнул охранникам, и покосившиеся, гнилые ворота закрылись. Жёлтый свет фонарей, проникавший через щели и трещины ворот, осветил пару одутловатых лиц.
После ухода солдат освободилось место, и я стал на ощупь пробираться туда, откуда только что донёсся голос Сыма Ку. По дороге споткнулся о чьи-то дрожащие горячечные ноги, слышалось неумолчное постанывание. На мельнице, на этой громадине, воздвигнутой усилиями Сыма Ку и его старшего брата Сыма Тина, не смололи ни одного мешка муки, потому что в первую же ночь её крылья рухнули под бешеным порывом ветра. Остались лишь скрипевшие круглый год отдельные детали, соединённые с толстенными еловыми столбами. Внутри было просторно, хоть цирковые представления устраивай, а на сложенных из кирпича основаниях высилось двенадцать больших каменных жерновов. Накануне мы с Сыма Ляном приходили сюда осмотреться: он, по его словам, предложил отцу переделать мельницу под кинотеатр. Как только мы вошли, я содрогнулся: пронзительно вереща, из глубины к нам устремилась целая стая свирепых крыс. Они остановились всего в двух шагах от нас, и усевшаяся впереди всех большая белая крыса с красными глазками подняла изящные, будто выточенные из нефрита, лапки и стала теребить белоснежные усики, поблёскивая своими глазёнками-звёздочками. За её спиной расселись полукругом и злобно уставились на нас, готовые наброситься в любую секунду, несколько десятков её чёрных собратьев. Я в страхе попятился, кожа на голове стянулась, по спине пробежал холодок. Сыма Лян загородил меня, хотя на самом-то деле едва доставал мне макушкой до подбородка. Потом нагнулся и присел на корточки, не сводя глаз с белой крысы. Та тоже не собиралась выказывать слабости, перестала теребить усики и села по-собачьи. Усики над крошечным ротиком чуть подрагивали. Ни Сыма Лян, ни крыса не желали уступать своих позиций. Что, интересно, было на уме у этих крыс, особенно у белой? И о чём думал Сыма Лян? Этот пацанёнок изначально появился мне на беду, но со временем мы становились всё ближе друг другу. Может, сейчас они с крысой просто соревнуются, кто кого переглядит? Или меряются силой духа? Казалось, я слышу голос белой крысы: «Это наши владения, вам здесь делать нечего!» А Сыма Лян в ответ: «Это мельница нашей семьи, её построили дядя с отцом, так что я у себя дома, я здесь хозяин». — «Кто сильнее, тот правитель, кто слабее — тот и вор», — изрекает крыса. А Сыма Лян ей другую поговорку: «Что тысяча цзиней крыс против восьми цзиней кошек?» — «Но ты же человек, а не кошка», — возражает крыса. «А я в прошлой жизни был кошкой, этаким котярой цзиней на восемь», — заявляет Сыма Лян. «Ну и как ты это докажешь?» — усомнилась крыса. Сыма Лян вдруг встал на четвереньки, сузил глаза до щёлочек, оскалился и издал разлетевшийся эхом по мельнице грозный вопль матёрого кота. Белая крыса — в панику, задрожала, брякнулась на все четыре лапы и собралась уже было дать стрекача. Но Сыма Лян ловко, как заправский крысолов, бросился на неё, схватил и придушил. Причём проделал это молниеносно, она даже не успела укусить его. Остальные крысы бросились врассыпную. Я по примеру Сыма Ляна тоже замяукал и погнался за ними, но их и след простыл. Сыма Лян, смеясь, обернулся ко мне — о небо! — глаза у него светились в полумраке зелёным светом, посверкивая хитрецой, как у настоящего кота. Белую крысу он забросил в отверстие одного из больших жерновов. Взявшись за деревянные ручки, мы попытались крутануть его, но каменная глыба даже не шелохнулась, и мы плюнули на это дело. Потом обошли всю мельницу, осматривая каждый жёрнов, и пытаясь повернуть их. Все были исправные, и Сыма Лян предложил:
— Младший дядюшка, а что, если нам запустить эту мельницу?
Честно говоря, я растерялся. Разве может быть от чего-нибудь ещё польза, кроме как от грудей и грудного молока?
День был чудесный. Солнечный свет проникал через прорехи в кровле и щели в ставнях и падал на позеленевшие плитки пола, усыпанные крысиным помётом. К нему примешивался ещё и помёт летучих мышей. С балки свешивалась целая связка этих маленьких краснокрылых тварей, а в воздухе порхала здоровенная старая мышь величиной с плетёную шляпу. Под стать размеру были и её крики — пронзительные и долгие. Из центра каждого жернова поднимался под самую кровлю и выступал над ней еловый брус с плошку толщиной. На конце этих лесин и крепились громадные ветряки. По расчётам Сыма Ку и Сыма Тина, нужен был лишь ветер, он приводил бы в движение лопасти, лопасти вращали бы колесо, вместе с колесом крутился бы брус, и, соответственно, поворачивался жёрнов. Но реальность разрушила гениальные планы братьев Сыма.
Я обходил жёрнов за жёрновом. По одной из лесин быстро карабкалась стайка крыс. На каменной глыбе сидел на корточках Сыма Лян. С горящим взглядом он вцепился в мою руку своей маленькой холодной лапкой, помог мне встать на деревянную ручку сбоку, и я забрался к нему наверх. Там было сыро — из отверстия сочилась сероватая вода.