Огненный дождь

— Жароок, пошли кого-нито, — нехотя приказал Ярослав. — И впрямь, дозоров нет, пусть сотня под рукой будет.

— Буряк, — окликнул десятник одного из своих воинов. — Ты!

— А чё я! — обиделся Буряк. — Как что интересное пропустить, так сразу — Буряк! А как в бой идти, так Злыдень там, Порей или Вячко. Я чем хуже?!

— Бегом! — покраснев под пристальным взором сотника, прошипел Жароок. — Я с тобой потом ещё поговорю!

Всё ещё что-то ворча, Буряк ужом ускользнул обратно в кусты шиповника. Несколько мгновений за спинами залёгших воинов слышался треск и хруст. Потом всё стихло.

— Ну, дед, благослови тебя Род, — негромко сказал Ярослав. — Излишне вперёд не суйся, назад не оглядывайся… Мы, ежели что, и вшестером тебя добро прикроем! Эй, молодь, луки насторожить!

Старик уходил под скрежет сгибаемых луков и тонкое пение натягиваемых тетив.

Он ведь не всё сказал варварам. Не совсем всё. Он — бывший фохт этого села, был уверен — там есть базиликанцы. А шанов — уже нет. Потому что — или базиликанцы, или шаны. Чужаков в своём селе

эти

собачки не потерпели бы и четверти вигилии. А раз шаны оборонялись, значит, поднялись и все мужчины. Ни один торонтонец не останется в стороне, если обижают его маленького, ласкового щенка… каким когда-то был огромный, лохматый, свирепый шан. Значит, бой был свиреп — потому что в селе почти не было простых земледельцев — охотники, следопыты, всё бывшие егеря, осевшие на земле. Каждый знал, с какой стороны за рогатину взяться, почти у каждого в доме был арбалет, обычно — лёгкий в обращении, мощный и скорострельный

тур

Нет, не дались бы его односельчане в руки врагу просто так! И предателей здесь не было. Почему же тогда — тихо?! Ведь дома — целы! И даже медный петушок на крыше собственного дома — своими руками и брёвна переложены, и петушок вырезан. Даже петушок по-прежнему бодро крутится под порывами ветра, указывает, куда сейчас сильнее дует. Сейчас — на Полночный Восход.

Ромуальд остановился у колодца. Он всегда здесь останавливался, возвращаясь из леса. И всегда навстречу выбегала семья: сначала Клык, огромный серый шан, уже старый, но ещё могучий и как все шаны — свирепый к врагам и преданный семье, его воспитавшей. На нём, уцепившись за длинные грязные космы — младший внук, Нойвилл. Ему всего десять было, а уже можно в егеря отдавать. Следом — внучка, красавица Герта, в свои семнадцать — первая невеста деревни, гордая и своенравная. А уже после выходили сын — Ромуальд Младший с женой и мать семейства, его жена. Ронна… Даже если Ромуальд нанялся куда-то проводником или пошёл на охоту, даже если Герта с Нойвиллом — в соседнем селе, в Рыжих Камнях… Ронна — всегда дома! И всегда выходила навстречу ему… До сегодняшнего дня!

Подумав немного, старик не стал звать гардар себе на помощь. Сначала — сам посмотрит, что да как. Если и есть базиликанцы в деревне, так и он — не воин. Обычный, по правде сказать — совсем уже старый муж, вернувшийся домой…

Первое, что бросилось в глаза, когда подошёл к ивовому плетню — запущенность двора. Всё вроде бы было на своих местах, а чего-то не хватало… Клыка! Старик шан, заслуженный и всеми местными уважаемый, обычно устраивался в полуденной части двора, под лучами Сола и там грелся целый день, если не было охоты потрясти молодых и дерзких претендентов на титул вожака. Это место за всё лето оставалось единственным, где не скошена была трава. И, кстати, опять же в отличии от всего остального двора, трава там и не выгорала, оставалась зелёной…

И калитка покосилась. Железная петля — признак богатства рода, ибо железо дорого, — держалась на двух бронзовых гвоздях. Теперь оба далеко вышли из пазов, калитка повисла только на нижней петле… Как будто кто-то входил в раздражении, рванул калитку, а потом — не поправил за собой. Впрочем, Ромуальд Младший — горяч и горазд выказывать характер когда надо и не надо. Но — отходчив, а уж калитку, отцовыми руками сработанную, поправил бы в первую очередь.

Вздохнув, Ромуальд сам поправил — короткими ударами рукояти ножа вбил гвозди. Пусть не так надёжно, как прежде, но повесил. И — вошёл в двор, в который вот уже четверть года не входил. Долгий срок…

— Жена! — громко сказал, медленно шагая к двору. — Я вернулся!

4. Ромуальд и Герта. Деревня Торонтон. 23 день месяца Серпеня

В родном доме ведома каждая щель, каждый поворот. Прикрыв за собой входную дверь и не затеплив светильника слева от двери, старик тем не менее прекрасно ориентировался, и в жилую часть вошёл быстро, без постороннего шума. И замер у входа, обеими руками вцепившись в посох и моля Господа и Благочестивую Розу, чтобы его старые глаза ошибались… В избе почти никого не было. Почти никого… Только на широкой постели — там всегда спали они с Ронной, лежало два обнажённых тела — мужское и женское. Мужское принадлежало чужаку — невысокому, сухощавому и темноволосому. Женское… Вначале старику показалось — то жена его лежит. Такое же пышное тело, золотые длинные волосы, не поседевшие в пять десятков. Но нет. Тело было молодым. Телом девушки… Девушка эта спала на плече у чужака, широко раскинувшись по кровати…

— Герта, — хрипло сказал Ромуальд. — Прикрылась бы что ли, бесстыдница!

Герта спала крепко, даже не сразу очнулась. Но открыв глаза — увидев перед собой усталого, измазанного деда, вскрикнула в испуге и спешно прикрылась руками. Как же, прикроешь тут весь срам…

— Бесстыдница, — устало повторил старик, усаживаясь на скамью. — Хоть венчалась? Мать с отцом где? Бабка?

— Так ведь… Нету их! — испуганно пролепетала Герта, наконец-то догадавшись укрыться одеялом.

— В Рыжие Камни что ли ушли? — понятливо кивнул Ромуальд. — А Нойвилл где? И Клык? Ты почему до сих пор в постели?!

Тут он увидел наконец, кто лежал и беззастенчиво дрых на его постели. Понял, разумеется, сразу, как увидел… Синеющая даже во тьме наколка базиликанского стратиота на левой ягодице, их знаменитое

тавро

И — лорика с перевязью, а на перевязи — короткий базиликанский гладий. Всё — сложено аккуратно на дальнем конце скамьи.

— С врагом?! — взревел старик, замахиваясь посохом. И разбудил, разумеется, стратиота…

Тот сел резко, немедленно, по-солдатски просыпаясь. Ну а проснувшись, немедленно раззявил свой поганый рот:

— Эй, старик, чего разоряешься? Пшёл в хлев!

Герта его дёргала за плечо, что-то горячо шептала в ухо — он не слышал или не хотел её словам внимать. За что и поплатился. Вся горячая кровь, что бурлила по сию пору в жилах старого егеря, выплеснулась в один, короткий и мощный удар по голове. Рука слегка дрогнула, попал не в висок — в темечко. Впрочем, базиликанцу хватило. Даже не пикнул, валясь на подушки и заливая свежие наволочки — жена вышивала! — кровью.

— Жаль, не убил, — сплюнул Ромуальд. — Мозги не вывалились. А впрочем — язык…

Дальше его ждало куда большее разочарование. И потрясение… Герта, обнажённая, вскочив с кровати, бросилась на бездыханное тело и дико закричала. Большинство её слов перебивались слезами, но крик стоял такой — на всю улицу поди слышно. Потом слёзы кончились, остался только вой. Зато понятный…

— Фома!.. Фома, любимый! Очнись!

— Стерва, кого славишь?! — взорвался Ромуальд. — Встань перед дедом, когда он с тобой говорит!

Герта встала. Разъярённая, раскрасневшаяся от слёз и крика… Базиликанцы таких мегерами зовут.

— Ну, встала! Встала, что с того!.. Ты — счастлив, дед?! Счастлив теперь?! Фома — мёртв, тебе лучше от этого? Кому-то лучше?! Он хоть добр был ко мне. И к брату!

— Где все остальные? — звонкой пощёчиной прерывая её крики, спросил Ромуальд.

— Мертвы, — всхлипнула девка с пола. — Базиликанцы два месяца назад пришли, сразу грабить стали. Шанов перебили… Клыка последним взяли!

— Клык, бедный Клык, — горько прошептал старик. — Говори дальше! Ну!!!

— Ну, девок всех ссильничали, баб что покрасивее. Но они ещё добрые были. Куда лучше, чем соседи наши дорогие!