Воспоминания о людях моего времени

  Вдруг в идиллии этой некое и событие: к нам едут Иван с Верой - Бунины! Из Грасса, навестить. Ну, очень рады.

   В назначенный день автомобиль виден из-под наших каш­танов, нерешительно он останавливается у поворота с большой дороги, наконец к нам, на скромную дорожку сворачивает. Да, Иван в каком-то шлеме, как путешественник в Индию, корич­неватом, Вера в светлом платье, такая же спокойная и сдер­жанная, как и в Москве девушкой была, в доме родителей своих, Муромцевых.

   -Ну вот, дорогой, в какую трущобу забрался, насилу нашли! Что, вы тут одни  совсем? Скучища, наверно?

    - Ничего, не скучаем.

   - Это тебе не Притыкино твое. Вера, вылезай, вылезай!

   Пока Вера целуется с моей Верой, он уже нетерпеливо рвется куда-то.

   - Показывай, показывай свое Притыкино! Где у вас тут скотный двор? Конюшни где? Сколько лошадей держишь? Почем поденным платишь?

   Но это все «так». В общем, он благодушен, в хорошем настроении осматривает дом, заходит в мою комнату - очень скромную, с несколькими рукописями да книжками о Прован­се - собственно, вроде кельи.

   - Тут вот и «творишь»... Твори, твори. А винцо у вас собственное? Виноградники развел, оливки ... Ну, куда там При­тыкину угнаться ...

   И все-таки старый, неказистый, но чем-то благородный дом ему нравится: может быть, неким древним своим запахом, тишиной, прохладой, жужжаньем отдельных шмелей и снаружи треском цикад.

   - Да, я сам это люблю,- говорит он уже серьезно.- И Прованс, и глушь, и цикад, и каштаны.

   Завтракаем внизу, в полутемной столовой. Иван надевает пенсне, разглядывает «живопись» на стенах.

   - Это что же, Рафаэль изображал?

   - Да, Рафаэль. Здешний. А жил тут полоумный одинокий старик, владелец имения. Здесь и умер. Будто бы призрак его ходит ночью по комнатам и постукивает.

   - Ну, это вранье, конечно. Брехня. Призрак! Пьяница, наверно, был, спивался в одиночку. - Бог его знает.

   - А ты видел? Как он ходит и постукивает?

   - Нет, не видел.

   - Ну вот то-то и оно-то, душа моя. Все вранье.

   Я подливаю ему «нашего» пюжетского вина.

   - Будет, дорогой. Винцо хоть свое, притыкинское, а до­вольно-таки ... (и опять словцо на четвертую букву алфавита).

   Под вечер мы ходили в монастырь Торонэ. Какою-то тро­пинкой, среди мелкого леса - и вот другая тропинка пересекает ее - в старых, замшелых плитах-камнях.

   - Иван, смотри, это древняя дорога в аббатство Торонэ.

   По ней ездил сюда на ослике св. Бернард. Тот, кто Крестовые походы проповедовал. Бернард Клервоский – он и считается основателем аббатства. Еще довольно жарко, пахнет нагретой хвоей, цикады неумолчны. Выходим на большую дорогу, современную. Налево красные рос­сыпи боксита, невдалеке романского стиля колокольня.

   - Клервоский, Клервоский ... - я этих Крестовых походов не видал ... а вообще хорошо. Мне нравится. Он снимает свой шлем.

   - Да, братец ты мой, на ослике... Как Спаситель, «на осляти».

   Иван делается вдруг серьезным - это не шуточки и «При­тыкино», сейчас он поэт, как и подобает ему быть. Такой, как некогда читал стихи свои  у меня на Спиридоновке.

   - Да-а, святой Бернард ...

   Удивительна эта заброшенность аббатства Торонэ, одного из знаменитых памятников романской архитектуры. Как все сурово, строго тут! Ни украшений, никакой радости для глаза. Как будто сказано: «К чему обольщенья? Веруй, молись».

   Голые каменные стены храма, сумрачная трапезная для мо­нахов, портики во дворе на приземистых колоннах, нехитрый колодезь - и ни души! Даже привратника нет. Входи с дороги, кто хочет. Правда, и украсть нечего: сплошной камень, да так уж прочно приторочено, что веками стоит.

   Во  дворе присаживаемся у колодца, Иван закуривает.

   - Да, это не то, что у нас в Ельце или у вас там в Кашире.

   А мне нравится. Ей-Богу, нравится. Ты посмотри, как строили ... Да-а, писали не гуляли.

   На закате солнца мы вернулись уж домой, взошли на взгорье за нашим домом, посидели на поваленном дереве. Тут другое. С возвышенности далеко видно - старинный городишко Лорг, леса, оливки, виноградники, окаймлено все невысокими горами, в туманной синеве сейчас. Это Вар, департамент Прованса, пустынный, поэтический, и откуда пейзане все-таки стремятся перебраться в город или ближе к городу. Поэтично , но и скучно. Сколько заброшенных виноградников, покинутых  домов крес­тьянских, запустелых огородов и вообще развалин. Одно аббат­ство Торонэ  неуязвимо. Таким заезжим и случайным, как мы с Иваном,- нравится,  а жить тут постоянно, и особенно зимой ... (Воображаю, что за холодище в нашем доме, когда мистраль задует!)

   Но сейчас мистраля нет и зимы нет. Есть наступающий вечер, вдруг ставший облачным, в сиреневых сумерках. Спyс­каемся домой - Иван начинает торопиться.

   - На коней, на коней!!

   Внизу, близ дома нашего, видны огни автомобиля.

   - Видишь, пора! До Грасса еще далеко. Ночевать тут, что ли? Вера, поторапливайся!

   И быстрой, сухой походкой, тонкий и бодрый сбегает вниз. (В движениях моложе своих лет.)

   Фердинанд разглагольствует о чем-то с его шофером. Вероятно, что-нибудь по-провансальски-тартаренски врет.

   - Ну, душа моя, прощай. Нет, обедать не останусь. Две Веры целуются. Иван, быстро вскакивает в машину. - У-у, Вера, всегда возишься!

   - Вот и я сажусь, Ян. Ничего я не вожусь.

   - Прощайте! Хорошо у вас тут в Притыкине!

   Через несколько минут автомобиль катит к большой дороге. Сквозь деревья мелькают золотые огни его, потом исчезают. Как мгновенно прилетели Иван с Верой, так и улетели.

   Так улетело теперь и все то, прошлое, далекое. Вспоминаю обоих во времена бодрости их и хорошей жизни. Вспоминаю и Грасс, где подолгу мы с женой - подругой юности его Ве­ры - гостили. Горестно представить себе предсмертные годы Ивана Алексеевича (только что прочел о них), ужасно грустно. А теперь и Вера ушла. Но вот в памяти они тогдашние  остались, как и Прованс в солнце и золоте, Грасс, Пюжет.

О ЛЮБВИ   (БАЛТРУШАЙТИС)

И я тебя, мой день,мой свет небесный,

 боготворю!

Ю. Балтрушайтис

С Юргисом Казимировичем и Марией Ивановной знакомство мое давнее, еще со времен Москвы. «Мрачный как скалы Балтрушайтис», назвал его некогда Бальмонт.

   Такие слова он любил. А Балтрушайтис был просто умен, не словоохотлив и замкнут, без всякого мрака. В жизни его литературной не было ни шума, ни широкой известности. Он шел медленно и одиноко, в благородной отдаленности. Принад­лежал к символистам московским старшего поколения (Бальмонт, Брюсов), их сверстник и сотоварищ. Печатался в «Скорпионе», «Весах». Писал не так много: всего вышло в России две книги стихов: «Земные ступени», «Горная тропа». Читатели знали его мало, писатели ценили и уважали. В 1918 году Юргис Кази­мирович был избран председателем Союза писателей. На следующий  год получил назначение литовским посланником (был литовского происхождения) - в Союзе его заменил другой.

   Но личных связей с писателями он не прерывал. В 1920  году помог уехать за границу Бальмонту, в 1922-м мне с семьей в том же содействовал. С тех пор так и остался на диплома­тическом посту в Москве до самой войны, погубившей само­стоятельность Литвы.

   Посланничество его кончилось, Юргис Казимирович с Марией Ивановной поселились во Франции. Здесь вновь пришлось с обоими встретиться, уже при немцах. Свидание произошло зимой , в ледяном кафе Closerie de Lilas - очень дружественно и тепло. Оба они мало изменились. Как тихо и дружно жили  раньше, так же и продолжали. Но холод был не в одном Closerie de Lilas - дома у них топить тоже было нечем, Балтрушайтис писал свои литовские поэмы и мерз.