Воспоминания о людях моего времени

   Вместе похоронили мы Бальмонта, тоже мучительной зимой, в условиях тяжких. (Идя за гробом, скромно и грустно улыб­нувшись, Мария Ивановна сказала: «Бальмонт был шафером на нашей с Юргисом свадьбе ... очень давно».)

   Но холода и недоедания эти и самому «Юргису» не прошли даром: в январе 1944 года он скончался.

   Произошло то, что для людей, вместе и в любви много лет проживших, всегда самое страшное: разлука.

   С виду Мария Ивановна, оставшись одна, не изменилась: такая же спокойная и приветливая, негромко говорящая на отличном московском наречии (урожденная Оловянишникова), какая-то «основательная», «достойная». Старинная мебель в гос­тиной, вывезенная еще из Москвы, тихий ковер, на стенах гравюры Пиранези, книги в хороших переплетах ...

   А что от жизни осталось, сосредоточилось на покойном.

   Человек и ушел, но для любви он тут, рядом ... - не смерти убить его.

   Мария Ивановна вполне погрузилась в рукописи и письма.

   Все сошлось на писаниях «Юргиса». Разбирала архив его, раз­мещала что надо и подбирала. Кое-что напечатала в «Новом журнале», главное же, готовила книгу его стихов. Начала, сколько знаю, и собственные воспоминания о том времени.    В центре, разумеется, покойный.

   Ее заботами, трудами и любовью издан лежащий передо мной том: «Лилия и Серп» - белая с голубым гербом изящная обложка. Под ней избранные стихи Балтрушайтиса за много лет.

   Его раннее писание помню смутно - давно это было, те книги стали редкостью. Здесь, в эмиграции, как бы новая встреча. Общий облик, однако, все тот же, сильней только звук рели­гиозности. Были ли мы тогда сами иные, он ли менялся, но это сейчас лучше слышишь. Замкнутость, немногословие, склон­ность к раздумьям в нем прежняя. Поэт он философской складки, мистик, благоговеющий перед Творцом, настроения молитвен­ного. Несколько однообразный, нелегкий, но без всякой дешевки и притязания на успех. Можно представить себе его путником, вот он шагает медлительно, опираясь на посох, по тропам не весьма гладким, но в гору. Вроде Сорделло, трубадура в Чис­тилище.

   Иногда Тютчев вспоминается - по склонности к космичес­кому, некой ночной тишине, возвышенной и отрешенной на- строенности. Но в обаянии словесном кому угнаться за Тютче­вым? И страстности, кипения тютчевского (в любви) тоже нет. Много стихов названо «Раздумья» - это любил Баратынский.

   Но у Балтрушайтиса нет беспросветности. Он был сумрачен с виду (как и на портрете, открывающем книгу,- не считаю его удачным). Но это внешность. Конечное же в нем - по­клонение, свет, Божество. И любовь. И вот это, в закатной полосе, особенно ему удавалось. К нему была направлена верная любовь, любовь шла и из его книги. Значит, и из жизни. Не терзающая страсть, как на закате Тютчева, а спокойная и при­миренная любовь - боготворение и благодарность.

   Пять стихотворений в «Лилии и Серпе» посвящены «Марии Б.» - все изошли из одного источника.

Ты принесла в мой путь, так часто тесный,

Как в ночь зарю -

И я тебя, мой день, мой свет небесный ,

боготворю.

   К гордости, чести литературы русской и русской женщины, я вижу ряд преданных, смиренных в любви к ушедшим вдов. Имен не называю. Но бескорыстное благоговение их единит. Творчество ушедшего друга - их жизнь. Они собирают письма, тратят последнее на издание книг, пишут воспоминания, иногда обрабатывают недоконченное. «Если мне удастся выпустить в свет его  труд, значит, Господь не напрасно дал эти годы жизни. Я спокойно уйду»,- это слова не Марии Ивановны, но она вполне могла бы их  сказать (если и не говорила!).

   Годами нести крест одинокой, достойной жизни, годами трудиться не для себя, а для славы ушедшего, годами хранить могилу, ее украшать, если можно, и памятник воздвигнуть: каменный или нерукотворный - годами оберегать память - это и есть та любовь, над которой ничто не властно .

   ... Мы возвратились в Париж в начале августа. На столе у меня лежала «Лилия и Серп» с надписью Марии Ивановны, начинавшейся словами: «Привет от Юргиса».

   Мы знали, что она плохо себя чувствовала еще в июле.

   Жена тотчас поехала к ней. Но, приехав, узнала, что уже два дня покоится она на Монружском кладбище, рядом со своим  Юргисом: припадок сердца.

   Слово в слово - «Я эту книгу выпущу и уйду».

ВОЗВРАЩАЯСЬ ОТ ВСЕНОЩНОЙ

 Пойдем по rue de Passy,- сказала жена, когда мы спу­скались с крыльца, выходя из церкви.

   Было половина восьмого, тихий августовский вечер. Сияние его теплело еще в перистых облачках - они высоки, легки. Розовеющее и зеленоватое господствует в небе.

   Я не очень люблю rue de Passy. Она кажется мне несколько серой. Но жена не согласилась.

   - Нет, помнишь , Бальмонт говорил: «это парижский Арбат».

   Правда, похоже.

   Может быть,- я не стал спорить. И Бальмонт говорил что-то в этом роде ... - ужасно давно, когда в первый раз мы попали в Париж, когда после деревенской Москвы мне казался этот город некиим Вавилоном, хотя мы ездили в нем на омнибусах, в фиакрах, а метро всего две линии существовало, и одна как раз доходила до Пасси.

   Бальмонт жил на rue Singer, в двух шагах отсюда. Мы не раз у него обедали. В розоватом тумане из окна шестого этажа был виден Медон. Потом темнело, зажигались там огоньки. Бальмонт победно потрясал рыжеватой бородкой, повествовал что-нибудь об Уайльде или По, сердился на Метерлинка. («Этот жирный фламандец не был учтив с поэтом» - Метерлинк жил рядом и холодно его принял.) Екатерина Алексеевна спокойно, дружелюбно угощала нас.

   - В сущности, это Пасси для нас вроде кладбища,- сказал я. Жена согласилась, и трудно, правда, было не согласиться. Ни Бальмонта нет, ни Екатерины Алексеевны, ни второй его жены, Елены Константиновны, да и многих других.

   Мы шли медленно, по узенькому тротуару. Париж безлюден. В этом есть свое очарование, прозрачная пустынность августа в столице. Вечер гас. Но принимал сочув­ственно, как бы приветливо. Этот вечер явно был расположен к нам и способствовал неколдовскому вызыванию теней. Нет, это не заклинание. Просто - воспоминание: то, чему, может быть, и не следует предаваться, но иногда не поддаться трудно.

   Вон там, на улице Colonel Bo

   Тоже недалеко, на углу Raynouard u Chemoviz, заседал в пятом этаже «Илюша» Фондаминский, всем помогал, всех уст­раивал, мирил, был каким-то премудрым Соломоном «Совре­менных записок» (вблизи гнездившихся, на гие Vineuse). Неис­тощима была его благожелательность к людям.

   За спиною же у нас гие Scheffer, где тихо процветало замечательное книжное сокровище. Павел Николаевич Апостол собирал его десятки лет. Большеголовый, элегантно-невысокий, на тоненьких ножках, был он образцом порядочности и культуры, завсегдатай антикваров, аукционеров, букинистов. Редкостные Олсарии, Герберштейны, всякие старинные издания, роскошные и просто художественные, в превосходных переплетах украшали гостиную (книги на полках в три ряда вглубь!). Еврейское происхождение не мешало ему некогда служить в Париже по Министерству финансов (Императорскому русскому). Но Гитлер взглянул иначе. В последний раз видели мы Павла Николаевича в некоем убежище Ротшильда, за Лионским вокзалом - плен­ником немцев. (Кажется, в 43-м г.) Он от них и погиб, и супруга его, и библиотека. Погиб также Илюша. Вечная память и ему с женой, и Апостолу с Ольгой Николаевной.