Воспоминания о людях моего времени

   В старых письмах всегда раздирательное - образ прошлого, неповторимого. Что сказать о писании близкого человека, оди­ноко вдали угасавшего - и угасшего?

   Друзья не оставили его. К нему ездили, при нем жили, и какую радость это ему доставляло! («Так мне больно без Ро­мочки».- Она побыла у него, сколько могла, и уехала. «Но нужно уметь всем пожертвовать. И от этого увеличивается любовь».)

   Он, конечно, переживал свою Гефсиманию: с приливами страшной тоски, потом просветлением и примирением - опять богооставленностью и унынием. «Бывают дни скорбные, с мут­ной и горячей головой, когда с утра до вечера лежишь с закрытыми глазами, а бывают и благодатные часы, когда чув­ствуешь близость Господа и становится так радостно».

   Рома рассказывала нам, возвратившись:

   - В нем точно бы два мира. Физическому так тяжко, такая печаль в глазах, а духовный все выше, точно предвидит свет.

   И еще: когда солнце заходит и краснеющий лучик передви­гается рядом на стене, он с такою любовью за ним следит. «Прощается».

   Да, жизнь любил. Но в предсмертных томлениях и испытаниях все принял и примирился. Это уж несомненно - и в письмах, и по рассказам. Исповедовался, причастился прекрасно. А еще раньше писал: «Одышка такая, что трех шагов не могу сделать. И все же лежу и не горюю - рад принять из пречистых рук Господних и жизнь и смерть».

   От Бога и смерть - радость. В письмах же, чем далее, чем рука слабее, тем тон выше, обращенья нежнее. (В последнем уже прямо: «Возлюбленные мои ... »)

   Что испытал, что пережил, этого до конца-то мы не узнаем.

   Но образ отхода ясен: умирал на руках двоих близких ему, в духе того, что говорится на ектении: «христианския кончины ... » По-другому и не могло быть. Такой был, к такому шел.

Поистине, как голубь, чист и цел

Он духом был: хоть мудрости змеиной

Не презирал, понять ее умел,

Но веял в нем дух чисто голубиный.

   Тютчев сказал это сто лет назад о Жуковском. А вот осталось, применилось лишь по-иному. Суть все та же:

Лишь сердцем чистые - те узрят Бога.

НАШ  КАЗАНОВА

Дни бегyт за годами, годы за днями,

от одной туманной бездны к другой.

Неизвестный автор

  Очень давно, до войны, когда Тэффи жила еще на бульваре Гренелль, встретил я раз у нее молодого человека с приятным и ласковым лицом, очень живым и нервным, киевско-одесского оттенка. Он скромно со мной поздоровался.

   - Александр Рогнедов, - сказала Тэффи, представляя его мне, поблескивая умными, насмешливыми глазами. - Если понадо­бится вам выступать в Корее или на Цейлоне, обращайтесь к нему. Он все может.

   Рогнедов улыбнулся с таким видом, что ему ничего не стоит устроить чтение и на Суматре.

   Ни в какие дальние края я не собирался, к импресарио был вполне равнодушен, но молодой киевлянин сразу мне понравился. Понравился и канул в поток дней, того, что называем мы нашей жизнью.

   Вынырнул он неожиданно, когда меньше всего о нем дума­лось - в Префектуре, где мы с женой выправляли заграничные пaспорта и как типы нерасторопные что-то мялись, не знали, куда сунуться. Молодой человек мгновенно все уладил (всюду приятели и знакомые). Кончилось тем, что в его же машине очень скоро мы оказались на больших бульварах - жену мою завезли к приятельнице - сами же утешались у Виеля аперитивами. Их было немало. С этого и началась дружба.

   Много лет она длилась. Общая любовь - Италия. Общность среды - литературный круг. В пестроте дней, навсегда ушед­ших, вижу в связи с Рогнедовым Бунина, Алданова, Тэффи, Вейдле и других - он всех знал, с некоторыми имел литературные отношения, всем интересовался, налету все хватал, и как нату­ра художническая, склонная и к авантюре, жизнью упивался. Любил жизнь, обольщения ее и красоту, прелесть картин и пей­зажей  Флоренции, прелесть женских глаз, блеск ресторанов, путешествия по дальним и не очень дальним, но чудесным стра­нам  на букву И: Италия, Испания. Перелеты через океан, турне с певицей или знаменитым писателем по Бразилии, налет на Кубу. Трудно было усидеть на месте этому человеку. И невоз­можно  жить без увлечений и фантазий - увлечения ли женщинами  или невероятные предприятия - прием с посланниками (маленьких  республик), обеды французских писателей и путе­шествия , путешествия ... - «Странник я на Твоей земле»,- мог бы сказать этот неутомимый путник и неутолимый жизнелюб.

   Дружески звали мы его Казановой. Но для Казановы по  тогдашним временам поле деятельности - Европа, Для нашего Казановы ничего не стоило слетать в Венесуэлу, или свезти труппу на  Формозу. Как у Казановы, вечные у него романы, будто он и «связан» , в то же время всегда одинок , ибо казановические связи бренны, в некий час все Казановы остаются один на один с Вечностью.

   Но, пока жил , любил он и мишуру жизни. Как Казанова- любил карточные столы, азарт , рулетку. Казанова играл в венецианских ridotto-игорных притонах XVIII века. Как бы повторяя его , Казанова XX века последней, почти предсмертной своей удаче обязан Венеции : из отеля Даниэли написал мне торжествующее письмо : блестящая победа в казино, сотни тысяч лир («А когда направился играть , было у меня всего двенадцать»). Успех оказался , конечно , кратким : очень скоро он все спустил и приехал в Париж, как всегда , налегке.

   В письме из Венеции были, однако, и такие слова: «Пошел на часок в Academia насладился Карпаччио, Тьеполо и Беллини. Заб­рел в S. Zacharia, где преклонил колени пред Беллиниевской Ма­донной, единственной женщиной, которой остался верен до пос­леднего вздоха. Атмосфера шедевра этого удивительна. Все сосредоточились, ушли в глубокий внутренний мир. Вспоминает­ся выражение Мальро: «Голос тишины». Благостное религиозное напряжение выразилось здесь в какой-то ощутимой тишине, не­жно нашептывающей тайны неба. Ей беззвучно аккомпанирует на скрипке св. Цецилия, сидящая у подножья трона Богоматери.

   «Я думал о вас, о близких ваших. Я помолился безгласно о всех вас и вышел на залитую солнцем площадь».

   Александр Павлович был верующим, исповедывался и при­чащался. Ходил обычно к теперь тоже покойному епископу Иоанну на Сергиево Подворье. Вот это, вероятно, была карти­на! «Наш Казанова и наш «Бог-Саваоф». Этому-то утесу Пра­вославия и старого режима каялся современнейший перекати-поле, смиренно принимал укоризны за ветрености свои - «несть бо человек, иже не согрешит».

   На рю Дарю нередко бывал он у литургии всегда почти в свои наезды в Париж.

   Он появлялся нежданно, жил всегда в маленьком отеле у Мадлен - кажется, единственное место, где чувствовал себя дома. Taк же неожиданно входил и к нам, с цветами для моей жены, или конфетами. Начинались бесконечные рассказы - президен­ты и артистки, знаменитые писатели, певицы так и летели вих­рем к моей маленькой квартирке - и проекты новых странствий.

   Несколько раз я отказывался, но наконец в 49 году «странное путешествие» совершилось: в Италию, и без всяких антреприз.

   В Ницце все собрались: Казанова, мы с женой, да из Испании прелестная артистка синема, тихая, даже застенчивая Анита.

   Оттуда проскочили в Италию. Все путешествие было какой­-то прощальной молнией. Времени мало, денег тоже, мы захва­тили, однако, и Геную, и Венецию, и Флоренцию - места, свя­занные с молодостью нашей и светом ее.

   Во Флоренции положение стало острым: касса пустела, впереди еще Рим. Я сказал Казанове:

   - Снарядов не хватает. Отступаем. В строгом боевом порядке. Он почти рассердился.

  - Я вам говорил, что довезу до Рима. И довезу. Возил труп­пу лилипутов на Филиппинские острова, и мы не доедем до Рима!

   Через час вернулся из банка, потряс пачкой лир, с победо­носным видом.