Воспоминания о людях моего времени

   - Вэра, - сказала Анита: - dites-lui, чтобы он не пошел в казино, а то проиграет.

   Казанова элегантно поклонился.

   - Ангел мой, во Флоренции нет казино - к сожалению! Вечером мы были уже в Риме. Это и оказалось прощанием с ним - больше его не увидеть. Попрощались и с Вячеславом Ива­новым. Он жил на том Авентине, таинственном холме нашей молодости, где тогда были какие-то огороды, в низине камыши, остатки циклопических стен Сервия Туллия. Теперь Авентин весь застроен , никакой таинственности. Не знаю, слышен ли из окон Вячеслава Иванова Angelus церкви Алексея Человека Божия, или заглушают его автомобили и скутеры своим шумом?

   С Вячеславом Ивановым встреча была дружеская и груст­ная : он мог сделать по комнате всего несколько шагов.

    - Сначала я читал в Университете, потом студенты ездили ко мне сюда, а вот теперь я и здесь не могу с ними заниматься.

   Месяца через три он скончался.

   А  Казанова продолжал стремительно - безостановочный бег  свой в жизни. В Мадриде выпустил остроумную книгу об Испании, от лица воображаемого американца-пугешественника, там же из­дал огромный том международных авторов - тоже об Испании.

   Наконец , в фантастических своих изысканиях решил, между двух турне в Америку, основать мировое Общество Друзей Фло­ренции , с целью способствовать ее монументам и благоденствию … - вообще без этого Общества она погибла бы. Председатель – знаменитый Беренсон , историк флорентийского искусства, эксперт с мировым именем по части картин, владелец виллы Тatti под Флоренцией , обладатель картинной галереи ( с музейным Доменико Венециано !) и чудесной библиотеки в сорок тысяч томов ,- все это рядом с Сеттиньяно , откуда Флоренция видна , как на ладони.

   Кого-кого не было в числе членов. От магнатов денежных , чрез знаменитых политиков , европейских писателей , до нас с Алдановым : мы тоже почетные члены Общества ! Теперь-то уж дело в шляпе. Генеральный секретарь , конечно , Рогнедов.

   Планы были гигантские , но удачи не оказалось. Общество просуществовало лишь в мечтах Казановы.

Иль только сон воображенья

В пустынной мгле нарисовал

Свои минутные виденья,

Души неясный идеал

   Казанова исторический, на закате своей жизни (кажется, в Швейцарии), остановился как-то в той же гостинице, где жил одно время со своей любовью Анриеттой. Теперь один, поста­ревший, полубольной, он бриллиантом кольца нацарапал на оконном стекле:

«Et tu m'oblieras, Henriette».

   Для нашего Казановы закат начался тоже с болезней и про­текал в одиночестве. У него развилась болезнь сердца и при­падки ее очень мучили. Но он не сдавался. Летал и ездил по­прежнему и в Германию, и в Италию, и в Португалию. «Ну, умру в дороге, в вагоне или на аэроплане, не все ли равно?» Ходить за ним и оберегать его все равно было некому. Казановам не пристало обзаводиться близкими.

   28 декабря он скончался в Лиссабоне. «Il  repose а Lisbo

   Склоняюсь пред его дальней могилой. Он не собирался пере­страивать общество, добиваться счастья человечества. Не «стоял на посту» как «светлая личность». Просто был человеком ярким и живым, очень одаренным, добрым и своеобразным. Много взял от жизни, но немало и дал ей - как противовес всей будничной и бездарной ее части. Если есть «враг будней», то вот это именно он, со всеми его метаниями и фантазиями, украшающими жизнь. «Мир на земле, мир людям доброй воли ... »

ПАСТЕРНАК  В РЕВОЛЮЦИИ

 Пастернак был уже взрослым, но молодым, когда началась революция. Вырос он в семье культурной и интеллигентной - его отец был известный художник-портретист Леонид Пастернак, довольно близкий ко Льву Толстому и лично, и по душевному настроению. Писал он и портреты Толстого, сделал рисунки к «Воскресению» .

   Мать писателя была музыкантша, и Борис Леонидович с детства знал и любил музыку, одно время собирался даже стать профессиональным музыкантом. При всем том получил отличное образование в России, заканчивал его в одном из германских университетов. Знал несколько иностранных языков.

   Очень молодого я не знал его лично. По позднейшим  своим впечатлениям могу представить себе Пастернака юного углова­тым, темпераментным, внутренне одиноким, ищущим и пылким. Равнодушия и серости в нем никак не могло быть. Был он искателем - таким и остался. И поэтом - таким тоже остался. А путь выбрал литературный. В путь этот вышел в самую трудную пору: ломки и переустройства всего в России, грохота рушащегося, крови, насилия, новизны во что бы то ни стало - в ту бурю, которая никогда не благоприятна художникам и поэтам, да и вообще натурам художническим, склонным к одиночеству и созерцанию.

   С первых же шагов революции в литературе русской дико зашумели футуристы. Появились они еще в дореволюционные предвоенные годы России, полные сумрачного тумана и пред­чувствия грядущих потрясений. Но футуристам-то потрясения и нужны были: на них легче выскочить, прошуметь, просла­виться, чем в мирное время.

   Еще до войны надевал Маяковский шутовские куртки из разноцветных лоскутов, его приверженцы размазывали себе лица разными красками, и своим зычным голосом орал этот Мая­ковский: «Долой Пушкина! Сбросить его с корабля современ­ности!»

    На банкете в самом начале революции, еще «февральской», еще «бескровной», Маяковский, вождь футуристов, учинил звер­ский скандал, и все это как-то сошло ему безнаказанно, наглость победила еще оставшуюся благопристойную либерально-куль­турную  Россию. А чем дальше, тем дело шло все хлестче. Маяковский мгновенно пристроился к победителям, кричал еще громче, вокруг расплодились подголоски, появились разные «за­умные» поэты вроде Хлебникова, появилась литературная группа «имажинистов» («образ», «имаж» - сравнивали луну с коровой, вот как ярко).

   Это было самое разудалое и полоумное время революции, когда разрушали церкви, а на площадях ставили наскоро слеп­ленных из плохого гипса Марксов и Энгельсов - одна такая пара, помню, просто растрескалась в Москве от мороза, а потом растеклась под дождем, как снежная кукла от весенних лучей.

   Это было очень страшное время - террора, холода, голода , всяческого зверства. Из виднейших писателей многие уже эмигрировали - Мережковский, Бунин, Шмелев. Но в Москве оставалась еще группа писателей культурно-интеллигентской закваски, державшаяся в стороне от власти, кое-как выбивавшаяся сама . У нас был даже в Москве Союз писателей и - по парадоксу революции - престиж «литературы» еще крепко держался у власть имущих - нам отвели особняк Дом Герцена, где мы и собирались. Ни одного коммуниста не было среди наших членов.

   Пастернак в нашем Союзе не состоял, хотя коммунистом не был, по культуре подходил к нашему уровню.

   Так что в Москве существовали как бы две струи литера­турные: наша - Союз писателей, с академическим оттенком и без скандалов, и футуристическо-имажинистская - со сканда­лами. Мы находились в сдержанной, но оппозиции правитель­ству, они лобызались с ним, в самых низменных его этажах: в кругах Чеки (политическая полиция).

   Власть слишком еще была занята тогда международным своим положением, гражданской войной, подавлением восстаний, грабежом, чтобы обращать внимание на нас, кучку интеллиген­тов-писателей, устраивав-ших свои чтения в Доме Герцена. Мы пользовались даже некоторой свободой. Бердяева не засадили за бурную и блестящую книжку «Философия неравенства» - против коммунизма (она вышла в самом начале революции, когда существовали еще частные издательства). Айхенвальд про­чел у нас в Союзе в 1921 году восторженный доклад о Гумилеве, только что расстрелянном за контрреволюцию в Петрограде. Троцкий ответил на это чтение Айхенвальда статьей «Диктатура, где твой хлыст», но ни Айхенвальда, ни Союз наш все же не тронули.