Воспоминания о людях моего времени

   Не знаю, была ли у него настоящая мания преследова­ния, но вблизи нее он находился. Гораздо позже я узнал, что в 14-м году, перед войной, ему привиделось нечто на могиле Ницше, в Германии, как бы лжевидение, и он серьезно психи­чески заболел (книга Мочульского).

   Вблизи Спасских ворот, наискосок вниз от памятника Алек­сандру II была в Кремле церковка Константина и Елены. Она стояла уединенно, как-то интимно и поэтически, близ Москва­-реки и стены, в осенении деревьев - к ней и добраться не так просто.

Одну пасхальную заутреню встречали мы в ней с Андреем Белым (уже после примирения). Ночь была сырая и туманная, палили пушки, толпа в Кремле, иллюминация - Иван Великий высвечивает золотым бисером, гудят «сорок сороков»торжест­венным, веселым гулом. Белый был очень мил, даже почти трогателен - мы хрис­тосовались, побродили в толпе, а потом отправились к общему нашему приятелю С. А. Соколову («Грифу», поэту, издателю раннего Блока), разговляться.

   Легко можно себе представить, что такое были розговены в Москве довоенной, даже не в Замоскворечье, а в доме литера­турно-интеллигентском: пасхи, куличи, окорока, цветные яйца, возлияния - все в размерах внушительных, в духе того веселого беспорядка, мирной сытости, что вообще уже стало легендой, а тогда стояло на краю пропасти.

   У Грифа квартира была небольшая. В длинной и узкой столовой, за пасхальным столом все мы и разместились - литературная молодежь того времени. На одном конце стола Гриф, на другом жена его, артистка Лидия Рындина. Христо­совались, смеялись, ели, пили. В середине, напротив меня, сидел Белый, за ним гладкая стена.

   Сначала все шло отлично. Хозяева угощали, пили за гостей, мы поздравляли друг друга, уплетали пасху, куличи... Но в некий момент тон изменился. Белого стал задирать Александр Койранский - критик, художник, острослов - всегда он Белого не весьма чтил, а тут и вино поддержало. Белый начал волно­ваться, по русскому обыкновению, разговор скакнул с пустяков к серьезному. Смысл бытия, назначение поэта, дело его ... Кой­ранский подзуживал; разговор обострился.

   И вот Белый впал в исступление. Он вскочил, начал некую речь - исповедь-поэму:

   Последняя строчка стихотворения этого (ему принадлежаще­го) и была, собственно, главным звуком выступления. Тут уже и Койранский, и все мы умолкли. Белый прекрасно, с трагической силой и пронзительностью изображал горечь, незадачливость и одиночество жизни своей. Непонимание, его окружавшее, смех, часто сопровождавший,-

   Да, то же рыдательное, что и в лучших его стихах,- будто сложная и богатая, на горестную сумятицу и неразбериху об­реченная душа томилась перед нами. Что странней всего: в Святую ночь! Когда особенно дано человеку почувствовать себя в потоке мировой любви, единения братского. А он как раз тосковал в одиночестве. Пустой вихрь жизни, раны болят,- но пустынность внутренняя вообще была ему свойственна. Нечто нечеловеческое было в этом удивительном существе. И кого сам-то он любил? Кажется, никого. А груз чудачества, монстру­озности утомлял.

   Фигyра его металась на фоне стены, правда, как надгробный венок в ветре. Вдруг он раскинул руки крестом, прижался к стене спиной, совсем побледнел, воскликнул:

   - Я распят! Я в жизни распят! Вот мой путь ... Все  радуются, а я распят ...

   Расходились поздно, туманным утром. Быть может, Александр Койранский и не так был доволен, что распалил Белого.

   Большая публика не принимала его, но восторженные по­клонники у него были. Позже примкнул он к антропософскому движению - приобрел и там верных почитателей.

   В те предвоенные годы вышли книги его стихов «Пепел» и «Урна». Как и «Золото в лазури» это, пожалуй, лучшее, что он написал. Некоторые звуки его стихотворений и теперь прон­зают и будут пронзать. (Одно было посвящено мне: «Века текут ... », но в позднейшем берлинском издании Гржебина он это посвящение снял, несмотря на встречу в Эрмитаже.) Дал и романы: «Серебряный голубь» - детская и лубочная вещь, и «Петербург» - безвоздушная фантасмагория. Много кипел, выступал, ссорился, ожесточался. Имя его приобрело известность, но довольно странную. Во всяком случае, боевую.

   Вот небольшой образец этой «боевой» его деятельности. Читает он в Литературно-художественном кружке. Начина­ются прения, выступает среди других некий беллетрист Тищенко, тем известный, что Лев Толстой объявил его. лучшим совре­менным писателем. Этот Тищенко был человек довольно не­видный, невзрачный, невоинственный. Как вышло, что он раз­волновал Белого, не знаю. Но спор на эстраде, перед сотнями слушателей, так обернулся, что Белый вдруг взвился и «возо­пиял»:

   - Я оскорблю вас действием!

   К нам, заседавшим наверху, в ресторане кружка, известие это дошло вроде того, как в деревне передают, что загорелась рига. - Борис, Борис, скорей, там скандал!

   Бросились тушить. Но было уже поздно. Из-за кулис вовремя задернули занавес, отделив публику (Белым возмущенную) от эстрады. Зал кипел, бурлил. «Безобразие!» «Еще поэтами назы­ваются ... »

   На большой лестнице картина: спускается Андрей Белый, в полуобморочном состоянии. Кругом шум, гам. Бердяев и моя жена поддерживают его под руки, он поник весь, едва пере­двигает ноги. Одним словом, Пьеро, и сейчас, как в «Балаган­чике», из него потечет клюквенный сок.

   Внизу его одели и увезли. Завтра дуэль. Вернулись мы из кружка на рассвете, условившись с Сергеем Соколовым утром быть уже у Белого,- секунданты не секунданты, а вроде того.

   Часов в десять явились к нему в Денежный (близ Арбата мы все жили в тех краях). Белый был действительно совсем белый, почти в истерике, не раздевался, не ложился, всю ночь бегал по кабинету.

   Высокая, великолепная его мать спокойнее, чем мы и «Боря», отнеслась к происшествию. И оказалась права. Излившись перед нами как следует, Белый признал, что вчера перехватил. Приблизительно говорилось так:

   - Тищенко - ничего! Это не Тищенко. Тищенко никакого нет, это личина, маска... (Степун в блестящей статье о Белом называет самого Белого «недовоплощенным фантомом» и как бы сомневается в существовании его как человека.)

   - Я не хотел его оскорблять. Тищенко даже симпатичный , но сквозь его черты мне просвечивает другое, вы понимаете , сила хаоса, темная сила, вы понимаете... (Белый закидывает назад голову, глаза его расширяются, он как-то клокочет горлом, издает звуки вроде м-м-м ... - будто вот они, вокруг, эти силы.) Враги воспользовались безобидным Тищенкой ... он безобидный. Карманный человек, милый карлик, да я даже люблю Тищенку, он скромный ... Тищенко хороший.

   Одним словом, окажись тут под рукой Тищенко, Белый кинулся бы его целовать, плакал бы на его груди. А через час мог опять возненавидеть, объявить носителем мирового зла.

   По нашему настоянию Белый написал письмо-извинение, Соколов и передал его куда надо. До свинца дело не дошло. А о скандале ... поговорили и забыли.

   В самые страшные годы России вспоминается Белый более мирно.