Воспоминания о людях моего времени

   В публике его сразу определили чудаком, многие и смеялись. Все газеты обошло двустишие из «Золота в лазури»: Завопил низким басом, В небеса запустил  ананасом.

   Это недалеко от брюсовского: О закрой свои бледные ноги.

   Но Брюсов был  расчетливый честолюбец, может быть, и сознательно шел на скандал, только чтобы прошуметь. А у Белого это - природа его. Брюсов был делец, Белый - безумец.

   Читал стихи он хорошо, в тогдашней манере, но очень своеобразно, как и во всем не походил ни на кого. Некоторые считали его гениальным.

   Литературно-художественный кружок в Москве, богатый клуб тогдашний, часто устраивал вечера. Особняк Востряковых на Дмитровке отлично был приспособлен - зрительный зал на шестьсот мест, библиотека в двадцать тысяч томов, читальня, ресторан хороший, игорные залы. Брюсов был одним из заправил: заведовал кухней и рестораном.

   На одном таком вечере выступает Белый, уже небезызвестный молодой писатель.

   Из-за кулис видна резкая горизонталь рампы с лампочками, свет прямо в глаза. За рампой, как ржаное поле с колосьями, зрители в легкой туманной полумгле. А по нашу сторону, «на этом берегy», худощавый человек в черном сюртуке, с голубыми глазами и пушистым руном  вокруг головы - Андрей Белый. Он читает стихи, разыгрывает нечто и руками, отпрядывает назад, налетает на рампу - вроде как танцует. Читает - поет, заливается.

   И вот стало заметно, что на ржаной ниве непорядок. Будто поднялся ветер, колосья клонятся вправо, влево - долетают странные звуки. Белый как бы и не чувствовал ничего. Чтение опьяняло его, дурманило. Во всяком случае, он двигался по восходящей воодушевления. Наконец, почти пропел приятным тенорком:

   - И открою я полотер-рн-ное за-ве-дение ...

   В ожидании же открытия плавно метнулся вбок, будто пла­нируя с высоты - присел основательно.

   Это было совсем неплохо сыграно, могло и нравиться. Но нива ощущала иначе. Там произошло нечто вне программы. Теперь уже не ветер - налетел вихрь, и колосья заметались, волнами склоняясь чуть не до полу. Надо сознаться: дамы помирали со смеху. Смех этот сдерживаемо-неудержимый, ве­селым дождем долетал и до нас, за кулисы.

«И смех толпы холодной ... » - но дамский смех этот в кружке даже не смех врагов, и толпа не «холодная», а скорее благодушно-веселая. «Ну что же, он декадент, ему так и пола­гается».

   Все-таки ... - какая бы ни была, насмешка ожесточает. И лишь много позже, с годами, стало ясно, сколько горечи, раз­дражения, уязвленности скоплялось в том, кого одно время  считали «князем Мышкиным».

   В 1906-1907 годах кучка молодежи литературной издавала в Москве журнальчик «Зори», а затем газету «Литературно-ху­дожественная неделя». Объединяли участников родственные черты - некое «русское» (левое) настроение, тяготение к мис­тицизму и христианству, надежды на зарождавшееся народо­правство мирного толка (первые Думы), в литературе и искусстве модернизм умеренного оттенка и не брюсовского духа. Из петербургских молодых писателей у нас печатались  Блок, Ре­мизов, Городецкий. Из московских - Белый.

   Все это предприятие оказалось недолговечным, влияния имело мало, во многом было наивным. Все же след, светлый, в наших сердцах остался - искреннее увлечение юных лет, правда некие «Зори».

   Белый дал нам статью о Леониде Андрееве. Чуть ли не в том же номере появился какой-то недружественный отзыв о Брюсове.

   Брюсов, конечно, разъярился. Белый был постоянным со­трудником «Весов» брюсовских - там была строгая дисцип­лина - он тоже разъярился (иначе и нельзя было). Как, он, Белый, тогда подчиненный «магу» и «пророку» с Цветного бульвара, сотрудничает у нас?

   Встретив где-то П. Муратова, нашего сотоварища, сотрудника по отделу искусства, набросился на него исступленно, поносил и его и нас в выражениях полупечатных. Князь Мышкин вряд ли одобрил бы их.

   Муратов, вне себя, прибежал ко мне. - Он всех нас позорит, оскорбляет ...

   А одновременно появилась и статья Белого в «Весах» против нас, совсем исступленная. Видно было, в каком он запале.

   Нетрудно себе представить, что - при нервности и обид­чивости юных литераторов - из этого получилось. Собрались у меня, решили отправить Белому ультиматум.

   Написал его я, в тоне резком, совершенно вызывающем.

   Белого приглашали объясняться. Если он не возьмет назад оскорбительных выражений, то «мы прекращаем с ним всякие как личные, так и литературные отношения». Назначалось сви­дание в редакции, на квартире В. И. Стражева.

   Труднее всего приходилось тут мне. Я был  ближе других к Белому лично. Он просто мне нравился изяществом, свое­образием, даже полоумием своим. Я считал его и большим поэтом, в спорах всегда и со страстью защищал его. Он со мной тоже был чрезвычайно приветлив и ласков. И вдруг - именно он ... Если бы не Белый, было бы легче, можно бы не обращать внимания. Но он! За нехвалебный отзыв о Брюсове! Нет, и горестно, но и спустить нельзя.

   В назначенное время собрались в кабинете поэта Стражева: кроме хозяина, Б. А. Грифцов, П. П. Муратов, Ал. Койранский, поэт Муни и я.

   Звонок. Появляется Белый - в пальто, в руках шляпа, очень бледный. Мы слегка ему кланяемся, он также. Останавливается в дверях, обводит всех острым взглядом (глаза бегают довольно быстро).

   -Где я? Среди литераторов или в полицейском участке? Можно было  любить или не любить нас, но на полицейских мы не походили.

   Первая же фраза задала тон. Трудно было бы сказать про свидание это, что «переговоры протекали в атмосфере сердеч­ности и взаимного понимания».

   - В таком тоне мы разговаривать не намерены. Или возьмите оскорбления назад, или же мы расходимся.

   Сражение началось. Белый в тот день был весьма живописен и многоречив - кипел и клубился весь, вращался, отпрядывал, наскакивал, на бледном лице глаза в оттенении ресниц тоже метались, видно, он «разил» нас «молниями» взоров. Конечно, был  глубоко уязвлен моим письмом.

   - Почему со мной не переговорили? Я же сотрудник, я честный литератор! Я человек. Вы не мое начальство. Я мог объясниться, это недоразумение. А меня чуть не на дуэль вызывают ...

   Я не уступал.

   - Мы только тогда начнем с вами разговаривать, когда вы возьмете назад слова о нашем сотоварище и о нас.

   Он кричал, что это возмутительно. Я не подавался ни на шаг. Наконец, Белый вылетел в переднюю, я за ним. Тут вдвоем у окна мы разыграли заключительную сцену, вполне достойную кисти Айвазовского.

   Мы пожимали друг другу руки и уверяли, что «лично» по-прежнему друг друга «любим», в литературной же плоскости «разошлись» и не можем, конечно, встречаться, но «в глубине души ничто не изменилось». У обоих на глазах при этом слезы.

   Комедия развернулась по всем правилам. Мы расстались «друго-врагами» и долго не встречались, как будто даже раз­знакомились. (Издали, после страшных прожитых лет, это ка­жется смешными пустяками. Но тогда переживалось всерьез.)

   И уже много позже, в светлой, теплой  зале Эрмитажа пе­тербургского, около Луки Кранаха случайно столкнулись - нос с носом. Прежние глупости растаяли. Белый засиял своей оча­ровательной улыбкой, чуть мне в объятия не кинулся. В ту минуту зимнего неверного дня, рядом с великой живописью так , вероятно, и чувствовалось. Неправильно было бы думать, однако, что на зыбком песке можно что-нибудь строить. Нынче мог Белому человек казаться приятным, завтра - врагом.

   Весь он был клубок чувств, нервов, фантазий, пристрастий, вечно подверженный магнитным бурям, всевозможнейшим токам, и разные радиоволны на разное его направляли. Сопро­тивляемости в нем вообще не было. Отсюда одержимость, «пунктики», иногда его преследовавшие.

   Одно время это были «издатели». Все зло от издателей. У них тайный союз, чтобы погубить русскую литературу. Их союзником оказался Георгий Чулков. Белому представлялся он мистическим персонажем, как таинственная птица проносившим­ся над Россией, воплощавшим в себе ... не помню уже что, но весьма не украшавшее. Много сердился тогда этот левый человек, тут в согласии с Пуришкевичем, и на евреев.