Воспоминания о людях моего времени

  Он истек «клюквенным соком» (крови настоящей не было!).

Да как могло быть и иначе, когда сам его создатель сдался, повалился в «Двенадцати»?

   По смерти Блока появилось множество статей, воспоминаний, книг. Неумеренные почитатели печатают теперь такое из его писаний, что, пожалуй, не весьма его порадовало бы. Как отнестись к этому? Заметки из записной книжки, строки, которых Блок не отдавал сам в печать, сейчас, однако, появляются. Раз напечатаны, мы вправе обсуждать их.

   И один отрывок - величайшей важности для понимания Блока. Набросок пьесы из жизни Христа («Русский соврем.»). Может быть, Блок сам почувствовал, что нехорошо говорить об Иисусе: «ни женщина, ни мужчина», о св. Петре «дурак Симон с отвислой губой» или «все в нем (Иисусе) значительное от народа», «апостолы крали для него колосья» - все-таки  написал. Это, скажем, не литератyра. Но ... что же, и не Блок? Увы, именно Блок, и помечено: 1918 г. Блок эпохи «Двенадцати». Вот еще новый поворот, новый свет на загадочную поэму. Вот в каком  настроении она создавалась. Что же, «настоящий» Христос вел «Двенадцать» или блоковский, «ни женщина, ни мужчина», у которого «все значительное от народа»? Я говорил уже, что настоящий Христос вовсе не сходил в поэму. А теперь видно, какого Христа Блок nристегнул к своему писанью. Вот это значит-то: «компилятивный».

   Так что здесь новое свидетельство о тяжком обострении давней болезни души Блока - погубившей его.

   Я чувствую, что это надо написать, и все-таки писать мне грустно. В общем, вспоминая Блока, больше вижу его молодым, мечтательным, в низком отложном воротничке, слышу его стихи, пронзающий шарм их:

   Куда бы ни зашел Блок, и чего бы ни наделал, как бы жизнь свою ни прожигал, туманил, иногда грязнил - в нем было то очарование, которое влекло сердца и женские, и мужские, та печать, что называется «избранничеством». Хотелось бы, чтоб именно такой, которому дано не скупо, выдержал бы, пришел к Истине, победил. А он не выдержал. Жизненный бой проиграл. И побежден. Что же из этого? Показан нам облик печальный, может быть, даже трагический. И Данте находился in unа selva oscura и лишь любовь Беатриче, пославшая ему Вергилия, вывела из тьмы. Данте сам сильно любил. Ему и была дана помощь. В Блоке страстности, пылания никогда не было, и вышло так, что за него не заступилась та Прекрасная Дама, которой он изменил. Но тут  уж мы подходим к тем истокам судеб, о которых не дано нам судить.

   Здесь, в Провансе, часто вспоминаю вас, Александр Алек­сандрыч. Это край, и тот пейзаж, где жил Петрарка, где ста­ринные труверы пели, край Лауры. Все это вам близко - вам, автору «Розы и Креста».

   Когда идешь, пред вечером, по гребню гор, среди душистых сосен, а внизу разостланы долины, взгорья, хвойные леса, оливковые рощи и рыжеющие весной виноградники, фермы с задумчивыми кипарисами, вдали белеющие городки с храмами древними, и дальше все нежней и шире раздвигаются холмы, и тонкий, голу­беющий свет разливается над всем - когда спокойно видишь чистый и изящный край, пронизанный благословенным солнцем, когда так один в горах, то... часто чувствуешь ваш облик, наш поэт. Быть может, это странно, и ненужно: кажется, показать бы вам вот этот светлый Божий мир. Дать бы глазам вашим, заму­ченным туманами, болотами, снегами, войнами и бойнями,- взгля­нуть в голубоватые дали Прованса, светом и благоуханием смо­листым  вам омыть бы душу, как омыл лицо росой Чистилища при выходе из Ада Данте,- и вы вспомнили бы о Прекрасной Даме, вырвали б раз навсегда, слова кощунственные. Вы бы дышали Истиной, она бы оживила вас.

   Но это все напрасные слова. Вас нет. Мы все - души Чистилища.

   Из светлого Прованса хочется послать вам ток благоволения, бла­гожелания. На этом свете не пришлось нам сблизиться.

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

   Царицыно - дачное место под Москвой, по Курской дороге.

   Недостроенный дворец Екатерины, знаменитые пруды, парк вроде леса. Очень красиво. Сила зелени, произрастание, свежесть и влага. В Москве многие любили Царицыно. Были там и собственные дачи, или - кому особенно нравилось - снимали помещения из года в год у местных жителей, становились как бы летними обитателями Царицына.

   - Борю Бугаева отлично помню,- говорила моя жена, в юности тоже царицынская дачница.

   - Я была девочкой еще, мы жили в Воздушных садах, около дворца. Дача Бугаевых недалеко оттyда. Боря был свет­ленький мальчик, лет двенадцати, с локонами, голубыми глазами, очень изящный. Прямо скажу даже - очаровательный мальчик. Любил рыбу удить в пруду, так и представляется мне с удочкой, на берегу - пруды там огромные. Мать у него была бледная, красивая, отец - профессор в Москве, чудаковатый какой-то. За Борей присматривала гувернантка. Потом, много позже, я встретилась с ним в Москве, он стал студентом и, оказывается, поэт, пишет «Симфонию», «Золото в лазури»... Боря Бугаев оказался Андреем Белым!

   Отец «Бори Бугаева» математик, крашеный старик с разными причудами - молва о нем шла однородная, вряд ли ошибочная.

   Профессора этого не приходилось встречать. Мать Белого я немного знал: блестящая женщина, но совсем иных устремле­ний - кажется, очень бурных. Так что Андрей Белый явился порождением противоположностей.

   На московском Арбате, где мы тогда с женой жили, вижу его уже студентом, в тужурке серой с золотыми пуговицами и фуражке с синим околышем.

   Особенно глаза его запомнились - не просто голубые, а лазурно-эмалевые, «небесного» цвета («Золото в лазури»!), с густейшими великолепными ресницами, как опахала оттеняли они их. Худенький, тонкий, с большим лбом и вылетающим вперед подбородком, всегда закидывая немного назад голову, по Арбату он тоже будто не ходил, а «летал». Подлинно «Котик Летаев», в ореоле нежных светлых кудрей. Котик выхоленный, барской породы.

   Он только еще начинал писать. Учился на естественном факультете, печатался в «Скорпионе» (издательство), в журнале «Весы» под началом Валерия Брюсова. Считалось среди моло­дежи тогдашней, что он «необыкновенный» какой-то - поэт, мистик с оттенком пророчественности и символист (по другим «декадент»). Но не просто декадент, а всем обликом своим являет нечто особенное - не предвестие ли «новой религии»? Видели в нем нечто общее и с князем Мышкиным из «Идиота». Передавали, что в университете вышел с ним даже случай схожий: на студенческом собрании, в раздражении спора, кто-то заушил его. Он подставил другую щеку.

   Ранние его произведения быстро привлекли внимание - насмешливое у старших, сочувственное у молодежи. Лазурь бугаевских глаз в стихах «Золото в лазури» сияла почти осле­пительно. Конечно, острей и духовней ощущал он свет, чем кто-либо. «Симфонии» показались необычайными и по форме - полулитература, полумузыка... Лес, кентавры, беклиновское нечто в «Северной». В «Драматической» синие глаза московской красавицы, Владимир Соловьев, Евангелие от Иоанна - все это неслось в туманно-музыкальном вихре.

   В то время и он и Блок только еще выходили из-под плаща Соловьева - в «Симфонии» Соловьев с «брадою» своей и в крылатке, развевающейся фантастически, «шествовал» над Мос­квой в утренних зорях, обещавших и Белому и Блоку некие откровения, «раскрытия».

   Все это оказалось пpизраком, мечтой, на церковном языке - «прелестью». И оба оказались - по-разному - но вроде ода­ренных лжепророков.

   Как бы, однако, об этом ни судить, что бы ни говорить о Белом и Блоке в целом, юношеский образ «Бори Бугаева» оттиснут в памяти печатью романтическою - прозрачные, чис­тые краски в нем были тогда. И нечто певуче-летящее, с оттенком безумия.