Воспоминания о людях моего времени

   Тяжким, ночным путем добрались до Москвы.

    Через несколько дней удалось побывать и у Каменева. Он дал записку к комиссару земледелия. Тот и должен был  все сделать.

   Комиссар Середа помещался со своим учреждением на Пре­чистенском бульваре, в доме Управления Уделов. Ясным утром осенним подходил я, не без волнения, к этим Уделам: некогда гостил тут Тургенев, здесь читал друзьям «Дворянское гнездо», а теперь вот приходится подыматься по лестнице, в чем-то убеждать, чего-то просить у какого-то Середы... Ничего не поделаешь: голод есть голод.

   И не сразу, конечно, дался Середа. Плотненькая, но привет­ливая барышня, секретарша, потомила - однако каменевское имя имело вес. Провели в угловой, огромный кабинет, весь залитый солнцем. Над большим столом увидал я черную на­родническую бороду (наверно, в этой комнате - лучшей - и жил Тургенев!). .

   Думаю, Середа был не большевицкой закваски, а эсеровской и обще-интеллигентской: что-то человеческое, более мягкое, в нем чувствовалось. Над столом он сгибался, как сотрудник «Русских ведомостей», тяготел к общине, летом, наверно, ходил в калошах. Бороду утюжил под  Михайловского.

   Я ему передал прошение наших крестьян, подтвердил, что положение вправду тяжелое, рассказал об общине - одним словом, получился разговор двух народолюбцев семидесятых годов. Середа успел разгладить, вновь завертеть свою бороду, опять разутюжить ее - и признал, что без семян сеять трудно.

   Опять секретарша, машинки, печати - и через день, по всем правилам, предписание складу: выдать гражданам сельца Притыкина столько-то пудов семян озимой пшеницы.

   Успех настолько удивительный, что за него простишь и Тургенева, и дом Уделов.

   «Мандат» мой пpoизвел в деревне  впечатление огромное.

   Крестьяне, в осторожности своей и вековечной подозрительно­сти, не очень-то сначала и поверили (все Дуньки и Анютки ми­гом перекинули победу из нашей кухни на деревню). Но на сходке я документ показал. Его ощупали, обнюхали, осмотрели: все в порядке!

   Надо было решиться на одно: обозом двинуться в Москву, оттуда привезти семян - таково условие подарка. Начались разногласия. Мудрецы утверждали - что-нибудь тут да не так. Почему это ни с того ни с сего двести пудов пшеницы? И без возврата? На это ответили: а как же книги вернули? Он, барин-то, ты не смотри, что у себя во хригеле все книжки читает. Он свой интерес понимает: у бабушки (так называли мою мать) семянов тоже нет, он и хлопочет. Взяло верх мнение, что ехать надо. Мы считались «гражданами сельца Притыкина», и от нашего двора выехал гражданин Климка, наш работник, знаменитый святою своей дуростью. Баба Авдотья голосила, что у ней нет лошади и подводы, «а семенов-то и на моих дармоедов, на моих праликов надо» (у ней были дети) - ей решили уделить сообща. После долгих сборов, споров, прово­лочек - обоз, наконец, тронулся. До Москвы сто тридцать верст, осень сухая, дней в пять-шесть обернутся ...

   Не без волнения ждали мы их. Мандат мандатом, но ведь Бог их знает, комиссаров .

   На седьмой день Климка въехал на серой кобыле во двор - с нагруженным, укрытым брезентом возом.

   - Что ж, хорошо в Москву съездил?

   Климка был человек сумрачный, неразговорчивый. Да и слова не особенно гладко из него шли.

   - Москва-то тебе понравилась?

   - Понравилась... понравилась. Я тебе семянов привез... а ты... понравилась.

   «С е м я н о в» привез не один Климка - вся деревня.

   - Даже замечательной пшеницы дали,- рассказывал на другой день Федор Степаныч, наш приятель и «комиссар де­ревни», неглупый, бойкий человек, из бывших приказчиков. Он немного кашлял, шея у него замотана шарфом.

   - Так что, знаешь-понимаешь, не задаром в Москву съез­дили ... И мужики премного вам благодарны.

   Началась моя слава. Слава вообще связана с ужасом, особенно в «народных массах». Некоторый тихий ужас возник и вокруг моего «хригеля». Если возвращают книги, дают семена; если Кускова с Осоргиным угрожают артиллерией, значит же ... И в те дни случалось, что в дверь ко мне раздавался стук. Отворял ее робкий посетитель откуда-нибудь из Мокрого, Оленькова, даже с Мордвеса.

   - Значит, как мы слыхали, что вы очень до семянов хо­довиты, то селение наше и кланяется, а насчет чего прочего мы завсегда поблагодарим ...

   Выходило что-то из «Ревизора». Бобчинский с Добчинским не являлись, но плакалась и баба, и вообще, будь у меня характер Хлестакова, я мог бы процвесть.

   Но Судьба не так долго держала меня на подмостках. Пшеницу посеяли. Кто подоверчивей - всю. Мудрецы (в том числе Федор Степаныч), смололи ее и пустили на пищу, а посеяли из остатков урожая - хотя зерном  пшеница была превосходная: с Северного Кавказа.

   Она взошла удивительно. На вечерних прогулках нередко я любовался ее мощной густой изумрудной зеленью. Стебелек к стебельку, как под щетку. Уже грач  мог почти прятаться в ней, когда начались заморозки. Утром зеленя стояли седые - спу­танные лошади, которые паслись на них - оставляли темно­зеленые следы и борозды.

   И к удивлению моему ... стал я замечать, что днем всходы не так изумрудны. Они бледнели, с каждым днем прибавлялись погибшие стебельки.

   Через несколько дней с нашей же кухни пришло известие: пшеница вся вымерзла. Середа подкузьмил - вместо озимой дал яровую.

    - Куда же вы смотрели, когда брали? - спрашивал я Федора Степаныча.

   - Оно, действительно, вышло ошибочно, но на глаз она что озимая, что яровая, одинаково оказывает, никак не разберешь, да и начальство спутало ...  Я не могу и тут  жаловаться: слава моя уходила под горизонт, наподобие солнца, медленно и непоправимо, но  л о я л ь н о. Меня никто не укорял. Но в дверь больше не стучали, ходоков не присылали, и вокруг меня устанавливалась прохладная пустота.

   Впрочем, это были последние вообще мои месяцы деревен­ские: с падением Перекопа и мы отступили на Москву.

ПАСТЬ ЛЬВИНА

Памяти недавно скончавшегося Я.Л.Г.

  Всякому, кто Москву знает, ясно, что за Никитским буль­варом, почти параллельно ему, идет Мерзляковский переулок (прямо к «Праге»), а около него ютятся разные Скатертные, Хлебные, Столовые и другие симпатично-хозяйственные: бар­ская, интел-лигентская Москва, Скатертный д.№8, в нижнем этаже, помещалось писатель­ское содружество - «Книгоиздательство писа-телей». На началах артельных выпускали там альманахи и собственные сочинения Бунин, Шмелев, Вересаев, Телешов, Алексей Толстой, Сургучев, я, другие. Управлял делами некий Клестов. Предприятие было поставлено основательно. Книги авторов прочных, альманахи отлично шли, писатели зарабатывали.

   Войну книгоиздательство выдержало, даже преуспело. В ре­волюцию произошла такая вещь, что Клестов отошел к большевикам, Бунин, Толстой, позже Шмелев,  уехали. Остались книжные склады, Вересаев, Телешов да я. Клестов издали , но по старому знакомству покровительствовал. Власти не закрыва­ли - частью недоглядели, да и Вересаева настоящая фамилия Смидович. Значит, большая рука в правительстве.

   Мы кое-что продолжали печатать, кое-как держались. Бла­годаря различным комбинациям дипломатическим, в 21-м году председателем оказался я: выбрали оставшиеся пайщики.

   Вместо Клестова хозяйством заведовал теперь секретарь, ста­ричок Яков Лукич. Прежде он служил бухгалтером в лабазе на Ильинке - худенький, носил очки, сгорбленный, несколько напоминал Ключевского. Имел какое-то отношение к старооб­рядцам - работник был замечательный и человек дотошный. К нам относился сочувственно, но слегка покровительственно, как к людям книжным, непрактическим. Я покорно подписывал разные бумажки, какие он мне подавал, а он посматривал на меня иногда, строго, маленькими глазками, из-под очков. Я немного смущался. Что понимаю я в его бухгалтериях? Того и гляди, поставит «неполный балл», как некогда инспектор в гимназии.