Воспоминания о людях моего времени

   - А могли бы и нас с вами нынче в клочья разорвать. Да, могли бы в клочья. Так бы нас и разорвали в клочья. Мы бы ничего и не поделали. Вот бы и разорвали в клочья.

   Говорил Федор Кузьмич, точно каркал. Да и правда, несло нам время великие беды. Та самая Анастасия Николаевна (жена его), что сопровождала нас по Москве застывающей, не так много позже кинулась в Неву ... Федор Кузьмич скоро умер - в бедности, болезнях, отвержении ... (советской власти он не поклонился). Испытал и я, что полагается, но тою грозною ночью все еще было в предвестии, за недалекими горами - только гул.

   И тем резче противоположность  с теплым домом, светлым и приветливым, куда мы, наконец, пришли.

   В те годы в Москве находились люди промежуточной позиции (между «нами» и «ими»). Преуспевали они «там», но и прежних друзей не забывали. Некоторые из «нас» благодаря этому и выжили. Доктор, к которому шли мы, был именно из таких. Временами устраивались у него сборища - литераторов и художников, музыкантов, актеров. Практика в Кремле позволяла ему иметь порядочную квартиру, теплую, с электричеством, доставать коньяк, питаться по-человечески ... какая роскошь для времен проклятой «пшенки»! Доктор был любителем «наук и искусств». Кружок, у него собиравшийся, назывался «Академия Неугомонных»; цель его - давать передышку в страшной жизни, и вообще: жить! хоть минутами. Вяч. Иванов сочинил гимн академический. (Начинался он словами: «Не огни святого Эль­ма ... » Кажется, была и музыка к нему, если не ошибаюсь, А. Т. Гречанинова, одного из основателей кружка.)

   Чуть ли не гимном этим нас и встретили. Помню Гречанинова с женой, веселых и оживленных, самого доктора (позже, когда помирал я от тифа, в числе других и он меня вытаскивал ... ). Главное, помню ощущение дружественности, свободы, изяще­ства, своего художнического круга. Москвин и Юон, Греча­нинов и Сологуб, Вячеслав Иванов, Чулков,- это не литовские большевики. Хозяин кормил нас, поил, ухаживал - видно было, что ему занятно, делает он это от души. Что-то играли на рояле, много болтали, хохотали, рассказывали о Музее и скан­дале. Потом Сологуб читал - и читал много, замечательно - в редком ударе находился, да и мы не в обычном состоянии. Этот пир артистический, если был и «во время чумы», то с  иным настроением, но не будничный, в странном сочетании восторга и беды, вокруг нас завивавшейся. Кажется, Сологуб договаривал последние свои слова, было это как бы прощание со всею нашей жизнью. Никогда раньше не пронзали так его стихи (да и читал он много; мы не замечали времени - до четырех часов) :

   Больше Сологуба я никогда не видел. Той ночью был он весь особенный и вдохновенный - вышел из обычного своего сумрака. Таким запомнился. Его дальнейшая, недолгая жизнь была, кажется, сплошной Голгофой.

РЕВОЛЮЦИОННАЯ ПШЕНИЦА

   ... Годы после войны прожили мы в деревне, тульском имении отца. Не могу сказать, чтобы нас обижали. Меня не только не убили, но и заложником не взяли. Не лишили и крова. Я занимал по-прежнему свой флигель. Мне вернули книги, реквизированные во время моей отлучки: все Соловьевы и Флоберы, Данте, Тургеневы и Мериме не без торжествен­ности возвратились (в розвальнях) домой - на родные при­тыкинские полки. Правда, пришлось воевать: молодой беше­ный коммунист в Кашире, местный министр просвещения, библиотеки не хотел возвращать. Когда жена моя явилась к нему с разными «мандатами», он отказался их исполнить. В исступлении кричал:

   - Вижу, что подпись Каменева! Пусть Чека из Москвы едет, пусть меня расстреляют, не отдам народного достояния!

    - Да ведь это муж на свои деньги чуть не всю жизнь собирал ...

   - Ваш муж и так все знает - зачем ему книги, а народ жаждет просвещения ...

   В товарище Федорове, или Федулине, была искренность. Он искренне ненавидел нас, по его мнению, угнетателей народа. Малограмотный - искренне полагал, что «народ» жаждет про­читать Вячеслава Иванова и «Образы Италии» Муратова. Хуже, конечно, было то, что половина книг оказалась на французском языке. Комическое же состояло в Чеке: из Москвы жене удалось достать столь грозные бумаги, что ими МОЖНО было припугнуть каширского Сен-Жюста. К чести его, он не испугался.

   - Хотя бы сам Карл Маркс пришел и потребовал - не отдам. Пускай расстреливают, наплевать.

   Через несколько же дней потух, успокоился, и сдался на простое соображение: книги для меня орудия производства.

   - Орудия производства мы обобществляем,- хмуро сказал было сначала.

   - Да, в капитализме. Но я кустарь-самоучка.

   На самоучку возражать не пришлось. Народ моими книгами не просветился.

   Слух же о том, что «молодой барин» может раздобыть такой мандат, по которому и книги возвращают, в деревню проник. Это укрепляло наше положение. Жили мы с крестьянами отлично, все-таки не вредно было иной раз показать свое могущество.

   В начале революции Кускова и Осоргин издавали в Москве кооперативную газету - очень приличную. Я там кое-что пе­чатал. Писали иногда и обо мне. И вот раз, во флигеле, жена показала некоей собирательной Анютке номер газеты.

   - Ну, видишь это, чье тут имя? Анютка по складам прочла .

   - Бариново.

   - А тут?

   Та не без трепета разобрала: При-ты-ки-но. Жена сложила газету.

   - А дальше сказано, что если барина хоть пальцем тронут, так деревню артиллерией снесут … , понятно?

   В тот же вечер вся деревня это знала - артиллерия Кусковой и Осоргина выступила на мою защиту.

   К осени 20-го года выяснилось, что семян для озимого у нас мало. Еще мать могла кое-что посеять, на деревне же у крестьян почти все  было съедено (то есть остатки реквизиций и разверсток). Жуткая вещь - очутиться без семян! Сограждане мои забеспокоились. Да и нам приходилось туго.

   И тогда пришла мне странная (но к революции подходящая) мысль: спуститься прямо в пасть львиную, что-нибудь оттуда выудить. Съездить в Москву, добыть семян у того самого «правительства», которое нас обирало.

   Нерадостно вспоминаешь поездки того времени: тряску в телеге, мытарства с разрешениями, билетами, забитые толпой вокзалы, запакощенные вагоны. Только осенние поля наши, крестцы овсов, запах мякины, конопли в деревнях, теплый дымок над трубами, спутанные лошади в ложочке - вечный пейзаж России - всегда прекрасны. В Кашире пришлось прожить целый день. Мы останавливались у знакомой дамы-железнодо­рожницы. Привозили ей ковриги хлеба, а она выхлопатывала билеты. От скуки забрели на митинг - в это время воевали с Польшей. Попали как раз на речь приятеля нашего библиотеч­ного. Он громил с эстрады, перед сотней слушателей Польшу. От волнения побледнел, задыхался, грозил кулаком - но «пан­ская Польша» ему не давалась, все он кричал: - Товариши, покажем империалистам польской панши ...      - Или: - Польская панша, вооруженная до зубов ...

   Слушатели равнодушно принимали паншу - может быть, даже больше так нравилось ,- за Окой видны были синеющие леса, августовское солнце бледнело, и тощи казались деревца, запыленные в садике. Русь, Кашира! Пусть Дворянская назы­вается улицей Карла Маркса, но такая ж скакучая мостовая на ней, такие ж булыжники, пыль, запах дегтя, заборы, и так же милы сады каширские - многояблочные, много-вишенные,­ над ними звонят колокола белых церквей.