Воспоминания о людях моего времени

   Немедленно сел за столик, честь честью, все мне и подали - и вполне развеселили. Собственно, не барышня, мне подававшая, а соседи. Их было двое, за столиком у стены. Одного совсем не помню, а другой, спиною ко мне, был в какой-то фригийской шапочке, в три четверти виднелось суховатое лицо, бритое - я даже обратил внимание, про себя назвал его: - Якобинец.

   Они разговаривали между собой. Сначала о чем-то «вообще», потом о Доме Печати. Якобинец угрюмо сутулился, буркал. Видимо, скептик здешних мест, некий «печальный Демон, дух изгнанья».

   - Что же сегодня такое будет? - спросил собеседник.

   - Черт их знает, литературный вечер.

   Собеседник зевнул.

   - А кто будет читать?

   - Известный мерзавец Борис Зайцев,- хмыкнул Робеспьер.

Собеседник, по-видимому, удовлетворился,- они спокойно продолжали о другом.

  Подошел Полонский, любезно поздоровался, взглянул на мой крахмальный воротничок, приличный костюм, усмехнулся. - Вы по-европейски ...

   Я улыбнулся тоже.

   - Да и у вас по-европейски... светло, чисто, видите, чай пью. И меня только что обозвали мерзавцем.

   Длинный нос Полонского выехал еще более вперед.  

   - Ничего, тут  два типа рядом тоже чай пили, и делились впечатлениями ... Их право    ...

    - Ну, это недоразумение.

   На эстраде у меня стоял стол, стул, электрическая лампочка, стакан с чаем. Зала была полна - все молодежь, довольно сдержанная, много барышень, люди в куртках, косоворотках, но фригийского своего приятеля я не заметил.

   Особенно приятно было произнести вслух эпиграф: «Мирен сон и безмятежен даруй ми».- Молитва.

   На слове «молитва» я даже остановился, оглядел публику.

   Некоторое, как бы легкое недоумение по ней прошло, но чуть-­чуть, ветерком.

   Читал я спокойно, и спокойно слушали. Настолько спокойно (и почти благожелательно!), будто я у себя в Союзе. Когда кончил, аплодировали - что за удивленье? Где же другие Робеспьеры?

   - Наверное, в прениях-то насыплют ... - Прения были объ­явлены тотчас за чтением. Но и тут  что-то странное... Хотел ли Полонский быть наперекор всему любезен, или загладить давешнее, но произнес слово почти юбилейное (оговариваясь, конечно, что я «не наш»). Петр Семенович Коган, Львов-Рога­чевский тоже сказали более чем дружественно. Возражать не на что, спорить не с кем, только кланяйся да благодари ...

   Не всегда так идиллически приходилось читать. Странно требовать, чтобы в революции все  было «мирен сон и безмя­тежен ... ».

   Наш Союз устраивал иногда большие выступления: для сбора средств, частью из целей литературных. Один такой вечер на­значили в Политехническом музее. Читать пригласили Сологуба, Вяч. Иванова, Белого, Балтрушайтиса и меня.

   Политехнический музей известен - кудреватое здание, смот­рит на Ильинские ворота - внутри коридоры, переходы, яркий свет, огромная аудитория, круто подымающаяся вверх. В тот морозный вечер все это кишело, бурлило: на недостаток публики не могли мы жаловаться.

   Белый не приехал. Сологуб сидел в артистической - лысый, холодноватый.

   - Да,- говорил, слегка встряхивая на носу пенсне.- Будем читать. Да, читать так читать. Читать так читать.

   Явился красный с морозу Балтрушайтис. Вячеслав Иванов в длинном старомодном сюртуке, с золотящимися седоватыми локонами вокруг лба (сильно обнажившегося) пил чай, устрем­ляясь всею фигурою вперед (от него и вообще осталось впе­чатление, что, даже когда он стоит, тело его наклонено вперед - как бы плывущий корабль. Золотое пенсне, влажная кожа, слегка воспаленная, быстрые небольшие глаза, носовой голос, редкост­ный блеск речи - более интересного и значительного собесед­ника я не встречал).

   В общем же мы кучка, горсть, а в приоткрытую на эстраду дверь видно, как втекают, растекаются по рядам скамей темные фигуры, и чем выше, тем все гуще. Еще в первых рядах можно кое-кого рассмотреть «своих», дальше идет «племя молодое, незнакомое ... », разговаривающее, курящее, топающее в нетерпе­нии ногами.

   - Читать так читать,- говорил Сологуб.- Да, будем читать. (Любил он однообразно и «загадочно» повторять одни и те же слова.) 

    Львов-Рогачевский сделал маленькое вступление: сам социал-демократ, как бы преподносил нас своей аудитории.

   Все это вышло мирно и естественно. Читал и Вячеслав Иванов - кажется, стихи. Мы с Сологубом сидели на эстраде. Вячеслав Иванович раскланивался на аплодисменты. Была оче­редь Балтрушайтиса.

   Поэт сумрачный, одинокий, неблагодарного типа, Балтру­шайтис никогда не пользовался «популярностью». Его ценили в литературе, и мало знала публика. В то время был он послом Литвы при СССР.

   Но появление его вдруг оказалось необыкновенным: только он выступил, по аудитории пролетела молния, зигзагом разодрала массу, дотоле равнодушную. Особенно силен был разрыв на верхах. Сразу вскочили какие-то люди, замахали руками, под­нялся шум, крик, ничего нельзя ни понять, ни разобрать. Кто-то пытался кого-то удержать, кто-то с кем-то спорил... Потом донеслось:

   - Долой! Убийца! Кровь, убийца ...

   Юргис Казимирович Балтрушайтис так же похож на убийцу, как и я. Но уже сверху катились - буквально скатывались вниз, к нашему суденышку, разъяренные люди, потрясая кулаками, крас­ные от гнева - с лицами ужасными, это я хорошо помню.

   - Убийца! Долой! Прекратить!

   Балтрушайтис стоял бледный, что-то пытался сказать, но ничего не удавалось.

   - Скандал,- повторял спокойно Сологуб.- Это скандал.

   Настоящий скандал.

   Выяснилось, что литовские коммунисты протестуют против казней их товарищей в Литве - ответствен оказался Балтру­шайтис, как посол. В сущности, мы в их власти. Ни оружия, ни полиции - несколько литераторов на эстраде! Балтрушайтиса поскорее увели. Львов-Рогачевский добился слова. Объяснил: Балтрушайтис известный поэт, ни к каким казням не имеет отношения, и т. п. Несколько приутихли. Раздались даже ап­лодисменты, устроители ободрились. Но лишь только Балтру­шайтис показался, все опять вскипело, и на этот раз уж без­надежно. Пришлось объявить перерыв, спешно отправить домой Юргиса Казимировича.

   Затем  выступать предстояло мне. Может быть, и я какой- нибудь «убийца». Не особенно радостно подходил я к кафедре ... - Господа, я прочту  сейчас ...

   - Не господа, а товарищи,- поправили с верхов.

   Но тут  я проявил упрямство.

   - Господа,- повторил громче,- сейчас я прочту свою вещь, называется она «Дон-Жуан».

   Я читал плохо. Приходилось напрягать голос, и явно не было никакого созвучия. Но раздраженья тоже я не ощущал в толпе. Прямо перед собой, во втором ряду, видел фуражку молодого писателя, нередко у меня бывавшего. Он относился ко мне дружественно, и отчасти покровитель-ственно. «Ах,-го­ворил,- нельзя теперь о таком и так писать! Вот имажинис­ты - это другое дело». Его молоденькое лицо с рыжеватыми глазами, не без приятности, и не без плутовства, посматривало с обычной снисходительной сочувственностью. Заламывая назад кепку, ухарским своим видом хотел он сказать - вот тебе и Дон-Жуаны, знай наших, калуцких!

   Сологуб прочел превосходные стихи - и то же было на­строение: льда без прежней ненависти. Нет, кроме Балтрушай­тиса, никто теперь не интересен.

   Из Музея мы шли с Сологубом в Замоскворечье. Ильинка пуста, холодна. Идем серединою улицы, снег хрустит. Звезды. Небо протекает узкой лентою над головой, черны, угрюмы дома. На перекрестке костер, греются милиционеры. На углу Красной площади дохлая лошадь.

   - Проклятая жизнь. Проклятая жизнь. Как при Гришке Отрепьеве. Жизнь как при Гришке Отрепьеве.

   Сологуб поднял меховой воротник, пенсне запотело. Шагает неторопливо.

   - Как при Гришке Отрепьеве ...

   Василий Блаженный, Красная площадь... Туман от мороза, скрип валенок наших, чернота в золоте неба, дальний выстрел, багровый костер сзади.