Стая

телефон. Или кто-то постучит в дверь.

— Бывает. Интуиция, это называется, шестое чувство.

— Да, именно так это и называется.

— Я думала, что мужчины в такое не верят.

— Мужчины во многое верят, в чем не признаются.

— Возможно, если бы признавались, было бы легче.

И снова комнату раздуло от воздушных шариков.

— Пойдем руки помоем.

Юлька спустила ноги на пол, поправила гетры и, прихрамывая, поплелась к раковине. Свет она

выключила. Чтобы вымыть руки, падающего из окна, вполне достаточно. С темнотой накатило

облегчение.

Хотя она сама мази не касалась, руки все равно помыла. Не зная, как себя повести и что говорить, встала у окна, спиной к Денису.

— Что делать будем? – спросил он, как будто прочитав ее мысли. Тем не менее, Юля сомневалась, что он действительно ждет от нее ответа. Скорее, просто начал разговор.

— Что делать, — эхом повторила она, ощущая Дениса прямо за своей спиной. Чего только ей стоило

удержаться на месте и не преодолеть эту пару сантиметров, не прилипнуть к его груди. – Я тебе все

сказала, что еще могу сделать? Сложно все, — говорила совсем тихо. Осторожно и рассудительно, не

представляя, куда заведут эти речи. Кажется, они уже переступили грань, но на непринужденную

беседу это не походило. Они просто бросали в воздух реплики, за которыми скрывались длинные

монологи. Большего все же пока трудно представить.

— Я помню, что ты сказала.

Юля замерла от хлынувших в душу сомнений, пытаясь унять зарождающуюся между лопаток дрожь.

Это было сильнее ее. Кофта до колен не спасала.

— Ты не веришь мне?

— Верю. – Коснулся губами ее макушки. – Просто это для меня неожиданно. Я тебя обидел, а ты все

равно…

Наверное, в Юльке больше силы и больше смелости. В нем самом этого не было. Он даже

восхищался ее искренностью и открытостью. Она ими дышала. Он, напротив, никогда бы не решился

сказать ей нечто подобное. Свои чувства хранил за колючей проволокой. Но Юлька ведь лезла, пытаясь вытащить все наружу. Лезла, кололась и ранилась. И еще пораниться. Не единожды.

Ну не мог он так враз перестроиться!

Но и оттолкнуть теперь вот так запросто – тоже не мог.

Никогда не допускал близких отношений. Всегда четко вычерчивал границы. И сейчас пытался. Но, как известно, чем толще грань, тем больнее переступать, а вернуться обратно – почти невозможно.

Они с Юлей ее переступили, поэтому и говорить с ней – невероятно сложно. Как объяснить что-то, если сам себя уговорить не мог. Приказал себе не подходить к ней, а толку-то…

Юля вздрогнула от облегчения и удовольствия одновременно, когда руки Дениса сомкнулись на ее

плечах. Только вот озноб усилился. Изгнать бы его до конца…

Коснулась ладонями его предплечий, чуть сдавливая теплую кожу.

— Трудно объяснить почему. Это похоже на… похоже на то, как ребенок любит свою мать. Мы же

любим маму как бы она ни ругалась, что бы ни делала. Это есть и с этим ничего нельзя поделать. Вот

так вот. Обидел, да. А чувство все равно сидит внутри, заполняя целиком. Оно сильнее, чем обида.

Любишь и все. Но оттого, наверное, еще тяжелее…

То, что она говорила дальше, он уже не слышал. Эти слова лишили его дара речи. И мыслей лишили, и сил. Сделали глухим.

Зачем ей все время нужно лезть к нему в душу?

Всю жизнь он и любил свою мать, и ненавидел.

Любил и ненавидел – одновременно.

Любил, потому что, как правильно сейчас сказала Юля, с этим нельзя ничего поделать. Любовь к

матери – это инстинкт, заложенный природой. Это первое, что чувствует младенец – неосознанно, еще в утробе. Это базовый, основополагающий инстинкт. Это сама жизнь.

Ненавидел – потому что был не нужен, отвергнут. Брошен той, к кому успел все это почувствовать, и

в ком нуждался.

Лучше бы ничего не чувствовал.

Не зря детей, от которых в роддомах отказываются, не прикладывают к материнской груди. Лучше

бы и его не прикладывали. Чтобы не знал он, что такое «мать». Чтобы первые четыре года жизни не

отравляли всю последующую. Чтобы потом не приходилось делать вид, что нет у него матери.

Только была еще Таня, которая зачем-то к ней ездила. И был еще отец, который зачем-то с Таней об

этом разговаривал…

Денису хотелось оттолкнуть от себя Юлю. Далеко. Навсегда. Чтобы в жизни больше не смела лезть

так глубоко. Не ворошила прошлое. Не вскрывала наболевшие на душе нарывы. С такой же силой, как и оттолкнуть, желал он прижать ее к себе так крепко, чтобы расплющить, растворить в себе.

И пока ни одно из этих двух желаний не перевешивало.

Он все еще держал ее в руках, только потому что от онемения в теле не мог шевельнуться. Внутри

образовался камень во всю грудь. Он мешал дышать, шевелиться, думать.

Мог бы двинуться, оттолкнул бы Юльку...

— Денис, я что-то не то сказала?.. – спросила она, сожалея о своих словах. Почему все выходит не

так, как хочется? Ведь не сказала ничего такого, а остро почувствовала, как его настроение

изменилось. Он прямо на месте закаменел. Оттого в душе у нее появился какой-то безотчетный

страх. Необъяснимый.

Как нашел в себе силы и сам не знал. Но их только и хватило – зажать ей рот рукой, заставляя

молчать. Наплевать было, удобно ли ей, может, больно, он закрыл ей рот ладонью и притиснул ее к

себе, сжимая плечи мертвой хваткой. Стоял так некоторое время. Сколько стоял не мог сказать.

Потерялся в пространстве и времени. В ощущениях тоже – потерялся.

Юлькино дыхание жгло ладонь. Так же и в груди появился огонек. Постепенно камень в душе отек, как расплавленный воск. Возникло жаркое, немного удушающее ощущение. Горячо было в груди, голове, между их телами – тоже.

Немного пришел в себя. Ровно настолько, чтобы ослабить тиски, в которых сжимал девочку. И как

только она стерпела. А она смогла, правда, шумно вздохнула и выдохнула, но не отскочила, не

отстранилась.

— Молчи, — сказал Денис. Показалось, что Юля снова что-то скажет. Или спросит.

Она так и не произнесла ни звука, оперлась на подоконник и чуть отклонилась в ожидании.

Денис глубоко вздохнул. Как-то слишком шумно стало биться сердце.

Скользнул ладонью по девичьей шее. Вытащил цепочку, спрятанную под кофтой.

— Не выбросила? – Нашел кулон, узнал его на ощупь.

— Ты же не выбросил мой браслет.

Подтянув Юлю вверх, усадил ее на подоконник. Длинная кофта неприлично задралась. Денис

положил руки ей на бедра, потом убрал, скользнул к лицу – отвел от него волосы.

В этих жестах не было плотского влечения. Похоть была днем, когда они втроем играли в карты; когда Юлька сидела на диване в этой же самой длинной до колен кофте цвета пламенного мака и в

гетрах на босую ногу. И больше на ней ничего не было. Сексуальнее наряд сложно придумать. Какие

только фантазии ни рисовались в его голове. Даже Леньку повело, чего уж говорить.

А сейчас все это сместилось куда-то далеко и осталось одно жгучее желание: утащить эту девочку

отсюда. Туда, где их никто не достанет. Закинуть ее на плечо и забрать у всех. Только полный идиот

может отказаться от нее, от такой любви, от такой нежности, какую она способна подарить.

Наверняка она и сама об этом еще не подозревает.

Только одно жгучее желание: послать всех туда, оттуда не возвращаются. Куда сам черт не

заглядывает.

И пусть хоть рухнут небеса.

ГЛАВА 28

— Положить их всех нахрен и все! Смелые, ты смотри, давно крови не видели. Раньше за такое

стреляли без разговоров, а Монахов прям дипломатичный в доску стал, – с едва сдерживаемой

яростью говорил Маркелов. — Два автопоезда! Испарилось!

С такой же яростью он лупил по шарам, резво передвигаясь вокруг бильярдного стола. После

очередного удара у Дениса зазвенело в ушах, и он поморщился.

— Тебе бы только положить всех нахрен. Фигня война – главное маневры. Да и не перестреляешь