Стая

на бутылке «Столичной». – Что-то должно было произойти, чтобы ты оторвал свою задницу от

дивана и примчался ко мне среди ночи.

— Давно не виделись.

— Допустим.

— Я человека убил.

То ли подумать Денису нужно было после услышанного, то ли еду прожевать, но некоторое время он

молчал. А когда заговорил голос его остался таким же ровным и спокойным, как и прежде:

— Давай определимся: ты убил человека или преступника?

— А есть разница?

— Для меня нет, а для тебя есть. Убил при задержании?

— Да.

— Отписался?

— Да.

— В чем проблема? – равнодушно пожал плечами.

Настала очередь Вадима помолчать. Не мог он внятно объяснить свое состояние. Возможно, не

хотел. Сложно было признаться, что с того момента боялся оружие в руки брать и появилась в нем

самом какая-то незнакомая неуверенность, мешающая работать. И просто жить — мешающая.

— Снится? – спросил Денис.

В этом коротком слове прозвучало понимание. Хотя было оно едва уловимо, как холодок, веющий от

окна в морозную стужу.

— Да.

— Когда следующий раз приснится, расскажи ему анекдот, — мрачно пошутил Шаур, кидая на

Вадима пронзительный взгляд.

— Ты когда-нибудь стрелял в человека?

Денис потянул время, с удовлетворением отметив, что в светлых глазах друга, еще недавно

безжизненно блеклых, блеснули искры.

Эмоции – это хорошо. Именно они сейчас ему и нужны.

Заданный секунду назад вопрос завис где-то вверху, накаливая воздух напряжением, как гроза

наливает чернотой тучу.

— Давай перефразируем, — нарушил тягостное молчание Шаурин. – Хочешь спросить, убивал ли?

Потому что можно стрелять, но не убить. Можно даже не ранить. Можно и по пустым бутылкам

стрелять... – После этих слов Денис потянулся к бутылке, разлил водку и после выпитой стопки

сказал: – Только первый снится, следующие не будут. А потом и первый перестанет. И будешь, ты, Вадя, спать мертвым сном. Каламбур какой, да? – рассмеялся резким немного неестественным

смехом.

Этот смех неприятно резанул Вадима. Свою рюмку он так и держал в руке, не в силах разжать

напряженные челюсти, чтобы влить в себя водку.

— А ты, как видно, в этом толк знаешь, — ответил он с надтреснутым сарказмом и, словно

вспомнив, что нужно выпить, глотнул алкоголь. Сквозь его мрачную иронию стала прорываться

злоба, озаряя мозг яркой вспышкой и удачно заменяющая чувство безысходности.

— А есть еще один вариант: придут они как-нибудь к тебе все вместе, — криво усмехнулся Шаурин.

– Да не смотри на меня так. Удивлен?

— Не знаю почему, но нет — не удивлен, — опустив взгляд в тарелку и взявшись за вилку, сказал

Вадим. К горлу подкатил нервный ком, и он никак не мог его сглотнуть. Даже водка не могла

протолкнуть его дальше. Губы сжимались крепче, а лицо каменело.

— Есть такие страницы в жизни, о которых не рассказывают ни друзьям, ни родителям. И ни в

личном деле, ни в военном билете их тоже нет, — тихо сказал Денис без смешка и иронии.

— Ты говорил, что на войне не был. – Вадим поднял голубые глаза, обмякая губами. Что скрывать, после этих слов напряжение немного спало. Нарисованные в уме версии отпали.

— А я и не был. – Тон Дениса сменился – стал жестче, но в разговоре появилась душевность, которой раньше не было. – Точечные операции – это не война. Прилетели — бац-бац… и улетели.

Но мне хватило. Выбирайся из этого дерьма, Вадим. В жизни нет прописных истин. Они никому не

нужны, люди их боятся. Я и сам их не люблю, потому что они мешают гибко мыслить. Нам с детства

внушают, что нет ничего ценнее человеческой жизни, а потом когда мы вырастаем… — Денис

замолчал, но оба знали, какие слова заполнили бы эту паузу, — …всему находится объяснение.

— Я все понимаю. Но это почему-то от меня не зависит. Оно все ясно, но на душе как-то…

дерьмово, — прозвучало, будто со скрипом.

— Дерьмово, потому что ты – нормальный. И это только от тебя зависит. Никакой мозгоправ не

поможет. Никто. Никто, кроме тебя самого. Выбирайся, Вадим. Выбирайся сам. Мне сложно тебе

что-то объяснить. Я бы хотел. Но мне сложно. Знаешь, что значит чувствовать себя палачом? Даже

если палачом тебя заставляет быть Родина… Не знаешь. И, слава богу. Поэтому просто сказать:

«Брось, не бери в голову!..» я не могу. Это будет неправда. Бери в голову, включай мозги, но только

не до такой степени, чтобы докатиться до военного синдрома.

Когда Вадим зашел этим вечером в квартиру, на первый взгляд ничего не выдавало его нервного

взвинченного состояния. Только по каким-то несущественным мелким проявлениям Шаурин

заметил, что что-то не так. Очень хорошо знал своего друга. Потому и чувствовал его, наверное, как

себя. И понимал прекрасно. Понимал даже больше, чем мог сказать. Хотя и всего сказать не мог.

Расстрелять человека из пистолета это совсем не то, чем, глядя в перекрестие оптического прицела.

В перекрестии нет человека. Есть только силуэт – без судьбы, эмоций, без жизни. Просто силуэт.

И тем ценнее спокойствие таких людей, как Вадим. Что взять с бездушных? – у них безразличие в

крови и камень вместо сердца. Их бесстрастность – результат апатичности чувств, а не внутренней

работы. В их спокойствии нет сдерживаемого неравнодушия и эмоций. Оно пустое. Мертвое.

А Вадим, как реактив в стеклянной колбе. Вот—вот и будет взрыв. Знал Денис, каким огромным

трудом оно дается – такое спокойствие. Сам равнодушным не был. Просто научился контролировать

свои реакции.

Но бесчувственным никогда не был.

— Слышал про такое.

— А я тебе еще раз напомню, — продолжал Шаурин. – Нажимаешь на спусковой крючок раз, второй, третий… С четвертым приходит сладкое чувство вседозволенности. Уже никто не снится.

Ты считаешь, что ты прав. Запускается механизм ложного героизма. Начинаешь кидаться на всех и

вся — и тебе даже приказ не нужен – кто-то не там окурок бросил, кто-то косо на тебя посмотрел…

Но только в спокойном миру твой героизм нахрен никому не нужен. У тебя немного другой случай, но последствия будут такие же, стоит только свернуть не в ту сторону.

Вадим расслабленно откинулся на стуле и опустил широкие плечи.

— Я не знаю, как тебе это удается. Но вот… чувствуя себя, как школьник. А задачка-то такая легкая

была!

— Угу, — промычал Денис, цепляя на вилку кусок ветчины, — можно и ответ в конце учебника

посмотреть. Только вот «решение» от тебя зависит. Все «трупы» надо на работе оставлять. Держи

баланс, Вадя.

Вадим вымученно выдохнул. Губы порозовели, на них мелькнула тихая улыбка.

— Баланс… — повторил он, будто слово ему это не знакомо и слышал он его впервые.

— Ты не замечал, что люди вашей профессии часто имеют странные увлечения? Казалось бы, на

первый взгляд, несовместимые с подобным образом жизни. Кто-то регулярно ходит в филармонию, кто-то выращивает зимние сады, коллекционирует марки... Каждому свое. И ты найди себе

отдушину, не зарывайся в работе, приобщайся к прекрасному, иначе закаменеешь. Как говорится, спешите жить, и чувствовать спешите…

— Звучит, как тост.

— Заметьте, не я это предложил, — отчеканил Шаурин, свободно улыбнувшись.

Только сейчас дышаться стало легко. Вадим, который до этого ел, почти не различая вкуса пищи, почувствовал себя ужасно голодным. И во рту возникла странная сухость. Хотелось пить. И курить.

О последнем он высказался. Денис захватил сигареты и вытащил друга на площадку.

Стоя перед широким окном, закурили.

Луна стала еще больше и ярче. И, кажется, покрылась тонкой корочкой льда.

— А ты-то сам как уравновешиваешь свою жизнь? – вдруг спросил Вадим. — Монетки или марки

собираешь? Тоже к прекрасному приобщаешься?

Знал бы Вадим, какие чувства вызвал в Шаурине этот простой и шутливый вопрос. Мысли о Юле, бродящие в тупиках сознания и подступающие время от времени, сейчас ринулись все в одну точку, и мечущийся в душе образ девочки лег в давно готовую ячейку. Лег крепко и звонко. Со щелчком.