Стая

Хочешь, чтобы я принял меры? Или думаешь, что я на тебя управы не найду? Я не мать и долгие

разговоры вести не буду! Достану портупею и отхожу по заднице!

— О, вот это как раз твой метод. Знакомо.

— Юля, иди к себе, — вмешалась в разгорающийся спор Наталья.

Но Юля и не думала отступать. Белела в проходе футболкой.

— А чего ты хотел? Думал, что я сегодня прибегу и буду тебе в ноги кланяться за то, что ты

Шаурина позвал? Тебя достало мое плохое поведение, и ты захотел, чтобы я снова стала хорошей

девочкой. И плевать на то, что ты сделал, и каково мне было. Ты себе что-то решил, и все должны

плясать под твою дудку. Захотел — отобрал конфетку, захотел — вернул, так? А я не буду под твою

дудку плясать! — недопустимо повысила голос. — Я тебе справку приволокла… я тебе пообещала с

ним не встречаться!.. Но тебе этого оказалось мало! А теперь ты хочешь, чтобы я заткнулась и

молчала!

— А что мне перед тобой покаяться?! — взревел Монахов и с оглушающе громким звоном поставил

чашку на стол. И как только та не треснула.

С чашкой-то ничего не случилось, зато у Натальи терпение лопнуло.

— Юля, иди к себе! Быстро!

Юлька набрала воздух, чтобы ответить, но промолчала. Редко такой тон от матери слышала, потому

поджала губы и молча ушла к себе. И так много сказала. Но то, что хотела сказала. Как чувствовала.

Монахов дернулся вперед, словно собирался встать, Наталья положила руки на его крепкие плечи, чуть сжав их, останавливая, удерживая на месте.

— Я поговорю с ней. Поговорю. Не горячись, Серёж, не горячись…

Разговор решено было не откладывать в долгий ящик. Расстроенная и разозленная мать поднялась в

комнату к дочери.

— Может быть уже хватит?

— Что хватит? — Юлька рылась в сумке, но бросила это дело и замерла у кровати, скрестив руки на

груди.

— Прекрати эту войну! Остановись! Если не ради отца, то ради меня! Я не могу разрываться между

вами. Вы меня в гроб так загоните! Меня пожалей.

— Не могу, — сама знала, что заносит, но остановится не могла. Что-то внутри мешало выбросить

белый флаг.

— Кто-то должен это сделать. Тем более сейчас ты сама провоцируешь конфликт.

— Ты еще скажи, что я должна у отца прощения попросить.

— Вот и не делай того, за что пришлось бы потом просить прощение, и слов таких не говори.

Юля отвернулась, до боли сжав челюсти. Застыла, словно статуя — раздумывая ли, сопротивляясь

ли просьбе матери...

Наталья пристально смотрела на дочь. Молчала. Все равно разговоры бесполезны. Все, что могла, уже попыталась донести. Остальное пройдет мимо сознания. И будет проходить, пока Юлька сама не

отступит.

— Только ради тебя, мама, — жестко сказала и снова кинулась к сумке, брошенной на кровати. Так

резво, словно сбросила с плеч смирительную рубашку и сейчас наслаждалась свободным движением.

Глаза подняла, будто не понимая, почему мама еще в комнате. Почему не ушла, ведь получила, что

хотела. О чем просила.

Наталья смотрела на Юлю со смешанными чувствами. Показалось, что от Дениса Юлька вернулась

другая. Не только потому что на ней была новая одежда — белые шорты и белая футболка, легкая, свободная. Шаурин как будто ее в чувство привел. Юлька снова стала полна жизни и энергии. Как

теперь с этой энергией сладить. Если так и дальше пойдет, то она совсем неуправляемой станет.

— Что, прям сейчас трубку мира выкуривать? — недовольно процедила, невольно подтверждая

мысли матери.

— Если отец еще не уехал, то сейчас.

Издав тяжелый вздох, девушка неохотно спустилась вниз.

Ноги каменные. Язык к небу прилип. Все через силу, против своей воли.

— Ладно, — остановилась перед отцом и сунула руки в карманы. Тяжело было говорить. Голос

глуховато осип. Челюсти свело, — папа… давай прекратим все это. Ситуация уже разрешилась, так

понимаю. Я больше конфликтовать не собираюсь. Не буду. — Все, теперь из себя ни слова не

выдавит. Не сможет. И если отец сейчас вздумает читать нотации...

Но он не стал. К огромному счастью.

— Хорошо, — поднявшись, чуть прижал Юлю к себе, поцеловал в висок. — Прости. Но если еще раз

так пропадешь из дома…

— Поняла, — одним словом скупо выразила согласие.

— Встречайтесь днем, гуляйте, ходите куда-нибудь, но ночевать дома! Тебе восемнадцати еще нет!..

А то мне придется еще раз с Денисом побеседовать.

— Поняла, говорю! — сказала, как отрезала.

Несмотря на внутреннее сопротивление так тепло на душе стало. Тепло и приятно. Щеки румянцем

залились, к горлу ком подкатил, не протолкнуть. В груди туго, что не вдохнуть. И прижаться бы к

широкой отцовской груди, как раньше. Но не смела. Не могла еще, не все барьеры сметены, не вся

боль внутри растворилась. Где-то соль еще осталась в ранах, залечить бы до конца…

***

— Ну, привет, командир. Как жизнь? — вскочил Лёня с кресла, когда Шаурин размашистым

спортивным шагом вошел в кабинет. Шумно вошел — Лёньку так и подкинуло на месте.

— Твоими молитвами… Это ты мне рассказывай, как жизнь.

— На месте не стояла, пока ты отдыхал.

— Оно и понятно. Валяй-валяй-валяй, Лёня, рисуй! — проявляя нетерпение, Шаур сделал круговые

движения кистью руки, подстегивая Вуича высказываться быстрее и лаконичнее. Прошелся по

кабинету. Быстро, пружинисто, замирая иногда, словно спринтер, готовый сорваться со старта. От

его рубашки, мелькавшей туда-сюда, в бежево-коричнево-синюю клетку, в глазах у Лёньки зарябило.

Он усмехнулся и коротко, заученно отчитался.

— Ясно, — тяжело вздохнул Денис, как будто главное было сделано, и задвигался медленнее. —

Крокодил не ловится, не растет кокос, — нараспев произнеся, остановился у стола, заваленного

бумагами. — И правда жизнь на месте не стояла, но и сюрпризов особых не преподнесла. Узнал, что

я просил?

— Узнал. — Вуич сразу смекнул, о чем речь.

— Кто? — коротко Шаурин обежал цепким взглядом разрозненные листки, сложил несколько в

ровную стопку. Лёня повременил с ответом, пытаясь оценить намерения Дениса, но тот на него не

смотрел, а, бросив бумажки на край стола, очень тихо спросил еще раз: — Кто?

— Карп.

— Уверен?

— Стопроцентно, — подтвердил, не отпуская напряженного взгляда.

— Покурим, — оживился Денис и хлопнул себя по карманам на джинсах, будто сигареты искал. —

Он сейчас где? — выдвинул ящик стола и достал пачку.

— Покурим, — согласился Лёня, подошел к открытому окну. Оттуда тянуло свежестью, несмотря на

то, что солнце уже ярко светило. От остывшего за ночь асфальта, от кирпича и бетона все еще шла

прохлада. — Он со Стасом в спортзале, — подкуривая, пробубнил глядя в окно.

До уха донеслось шуршание срываемой защитной пленки. Щелчок. Потом второй. Потом Денис с

зажженной сигаретой шагнул к окну. Крепко затянулся.

— Так. Подержи, — выдыхая дым в сторону, сказал Лёньке.

— В смысле? — не понял тот, уставившись на шауринскую сигарету, маячившую перед лицом.

— Подержи, говорю, я сейчас, — быстро повторил Денис.

Недоуменно Вуич перехватил сигарету левой рукой, и Денис вышел, оставив друга слегка

озадаченным. Но не стоять же, как дураку, с двумя — положил шауринскую на край пепельницы и

на некоторое время застыл, глубоко затягиваясь. Потом в голове щелкнуло. Точно так же, как и пару

минут назад что-то — в кабинете. Мысль, не распознанная, на уровне интуиции, вот так же

щелкнула, будто встала в паз. Лёнька различил этот звук, щелчок, который сейчас эхом выплыл из

подсознания, и посмотрел на стол. Часы. Золотые. Шаурин снял свои часы.

— Вот бл*ть!.. — бросился вслед.

Безусловно, Шауру, чтобы убить Карпова, и тех двух минут, что он умудрился выкружить, будет

достаточно. Но это при хорошей подготовке, а не сейчас, учитывая, что не так давно он на