Страница 15 из 35
Катастрофа началась в номере гостиницы, а получила логическое завершение восемью днями спустя — заносы в Нью-Хэмпшире, Ариадна Бич.
Бобби хотелось копать; а вот когда Гард проснулся двадцать шестого утром, ему хотелось напиться.
Не то чтобы он был хроническим алкоголиком. Вы можете пить, а можете и не пить. Бывают периоды, когда он даже не думал о спиртном; иногда такие периоды длятся месяцы; ну, хорошо… На тех поэтических чтениях он был выбит из колеи (все две недели Гард чувствовал себя подавленным — как, если бы взвалил на себя что-то, что ему не по плечу); в конце концов он пал духом и сказал себе: «Ха, меня зовут Джим, и я алкоголик». Впрочем, когда возбуждение улеглось, это выглядело довольно преувеличенным. В течение своих благополучных периодов он не был абсолютным трезвенником; случалось, он выпивал, выпивал — не значит напивался. Только коктейль в пять часов, ну и еще немного на банкете или за обедом; не более. Иногда он мог позвонить Бобби Андерсон и пригласить посидеть где-нибудь и пропустить рюмочку-другую. Не злоупотребляя.
Так вот, наступило одно прекрасное утро, когда он проснулся с неотвязным желанием напиться до положения риз. Казалось, его мучает жажда, физическая потребность напиться. Это навело его на мысль о Вирджиле Парче из комиксов, печатавшихся в «Сатудэй Ивнинг Пост», этом старом алкаше, который круглосуточно отирается у стойки, не сводя глаз со спиртного.
Все, что он мог сделать, когда навалилась депрессия, — стараться справиться с ней, будучи всегда на виду. Иногда действительно лучше быть в Бостоне, когда случается подобное: каждый вечер вы заняты, общаетесь с людьми, стараетесь держаться на уровне. Обычно дня через три-четыре, наваждение проходит.
Как правило.
Гард полагал, что ему бы только переждать; сиди себе в номере и смотри мультфильмы по кабельному телевидению; не нравится — переключи программу. С тех пор как он развелся и бросил работу учителя в колледже, прошло уже восемь лет; все эти годы он полностью ушел в поэзию… это значит, что его жизнь протекала в том загадочном измерении, где свобода общения и вдохновение, как правило, важнее денег.
Он наладил собственную экономику, где возникал бартер: стихи — продукты. Как-то раз сонет в честь дня рождения супруги фермера был оценен тремя баулами молодой картошки. «Рифмы тоже чертовски хорошая вещь, — произнес фермер, мрачно глядя на Гарденера. — Настоящие поэтические рифмы».
Гарденер, понимавший намеки с полуслова (особенно, если они косвенно затрагивали его желудок), сочинил сонет, столь насыщенный грубыми, цветистыми рифмами, что просто покатывался со смеху, редактируя стихи вторично. Он позвонил Бобби, прочитал ей, и они оба посмеялись вволю. Оказалось, что при чтении вслух стихи звучали более смачно и смахивали на любовное письмо из книги доктора Сеусса. Впрочем, Бобби не пришлось напоминать, что это достаточно честный заработок, приемлемый, но довольно унизительный.
В другой раз маленькое издательство в Вест Миноте согласилось издать книгу его стихов (случай имел место где-то в начале 1983 года, и, собственно говоря, это была последняя публикация стихов Гарденера) и предложило четыре куба дров в качестве аванса. Гарденер согласился.
— Ты мог бы выторговать еще пару кубов, — сказала ему Бобби в тот снежный зимний вечер, когда они сидели у ее камина, куря сигареты, а за окном снег засыпал поля и деревья. — Ты ведь пишешь очень хорошие стихи. Они не прогадают.
— Знаю, — ответил Гарденер, — но ведь я замерзаю. Полмеры дров хватит мне до весны. — Он подмигнул. — Между нами, этот парень из Коннектикута. Я думаю, он и не предполагает, что большинство стихов — полная чушь.
Она просто остолбенела:
— Шутишь?
— Ничуть.
Андерсон расхохоталась; он звонко расцеловал ее, а затем они улеглись рядышком в постель. Прислушиваясь к завыванию ветра, он размышлял о тьме и холоде за окном и о том, как умиротворяюще тепло и уютно в постели… хорошо бы, так было всегда — только этому не бывать. Он готов поверить, что Бог есть любовь, но диву даешься, как любящий и всеблагой Бог мог сотворить мужчину и женщину достаточно разумными, чтобы высадиться на Луне, и достаточно бестолковыми, чтобы в конце концов не перестать возлагать надежду на такие понятия, как «отныне и вовек».
На следующее утро Бобби снова предложила деньги, а Гарденер снова отказался. Он, конечно, не купается в деньгах, но подачки ему не нужны. Несмотря на то, что она предложила деньги как бы между прочим, безразличным тоном, он не мог подавить вспышку гнева.
— Как ты думаешь, кто обычно берет деньги, проведя ночь в постели? спросил он Андерсон. Она смущенно потерла подбородок.
— Хочешь сказать, что я шлюха? Он усмехнулся.
— Тебе нужен сводник? Это прибыльное дело, я слышал!
— Ты будешь завтракать, Гард, или ты хочешь поливать меня грязью? Может быть, и то и другое?
— Нет, — он видел, что она всерьез разозлилась. Господи, кажется он зашел слишком далеко, ведь это так просто. Она оскорблена. Я же только пошутил, неужели она не понимает? — думал он. Она всегда была способна распознать, когда он шутит. Конечно же, она приняла это всерьез, потому что и он не шутил. С другой стороны, это он — настоящее посмешище. Он старался задеть ее, потому что она смутила его; задеть за живое. Глупым было не ее предложение, а его реакция. Ведь в конце концов он сам выбрал жизнь, которой он живет.
Он не хотел обидеть Бобби и не хотел ее терять. Конечно, в постели с ней хорошо, но не это главное. Главное то, что Бобби Андерсон его друг, и потому случилось, кажется, что-то очень глупое. Похоже, он потерял друга. Довольно гадко.
Бросать друзей? Отталкивать друзей? Ты что, Гард?
Первой реакцией ее на оскорбление было, как он и опасался, выставить его за дверь, потом, видя, что он пытается исправить ошибку, она смягчилась.
— Я бы позавтракал, — начал он. — И еще хочу сказать, что я был не прав.
— Ничего, — сказала Бобби и отвернулась раньше, чем он успел заглянуть ей в лицо, но ее голос обиженно дрожал и прерывался: она, кажется, готова была заплакать. — Я, кажется, забыла, что признак дурного тона — предлагать деньги янки.
Ну, не знаю, прилично это или неприлично, но он никогда бы не взял деньги у Бобби. Не брал и не возьмет.
А вот «Поэтический Караван Новой Англии» — другое дело.
Хватай того цыпленка, сынок, — сказал бы Рон Каммингс, который нуждался в деньгах так же сильно, как Папа Римский — в новой шляпе. — Добыча слишком неповоротлива, чтобы убежать, и слишком откормлена, чтобы взлететь.
«Поэтический Караван» платил наличными. Две сотни задатка и столько же в конце конкурса — хорошая пища для вдохновения. Манна небесная, можно сказать. Однако солидный аванс, понятно, только часть дела.
Главное же — урвать побольше на халяву.
Участвуя в конкурсе, надо использовать любую возможность. Вы заказываете обед в номер, стрижетесь в гостиничной парикмахерской, берете выходную пару туфель (если она есть) и ставите их за порогом номера, вместо повседневной, чтобы вам почистили еще и ее.
Также можно воспользоваться гостиничным видео и посмотреть то, что вряд ли удалось бы увидеть в кино, потому что в кино имеют обыкновение брать деньги за билет, даже с поэтов, даже с таких талантливых, дарование которых оценивается тремя баулами картошки за один (1) сонет. Конечно, за пользование видео и просмотр кассет взимается дополнительная плата, ну и что с того? Вам даже не обязательно включать ее в общий счет; компьютер сделает это автоматически; и все, что Гарденер мог сказать по этому поводу:
«Господи, благослови и сохрани общий счет, и черт побери всех, кто против!» Он просмотрел все от «Эммануэль в Нью-Йорке» (включая то место, где девица тискает под столом в шикарном ресторане игрушку своего парня, одновременно артистично и возвышенно; в любом случае это была самая возвышенная часть его тела) до «Индианы Джонса и храма судьбы» и «Рэйнбоу Брайт и Звездный вор»