Страница 24 из 40
Вот так и вышло, что я сейчас одна, трезвая как стекло и слежу за домом, где живет мой сын.
* * *
В тот день, когда я ушла от Юсукэ, я потеряла дом, в том числе и ту комнату, которую я наконец-то стала считать своей. Не покривлю душой, если скажу, что не один год прошел под этой крышей, прежде чем я перестала постоянно чувствовать, что я тут «гость» и меня просто терпят. Энергия – тонкая штука, просачивается всюду. Моя энергия понемногу стала задерживаться в этих комнатах, которые поначалу были мне тюремной камерой. Стены начали впитывать ее, она собиралась в углах, словно пыль. Картины на стенах, запах приготовленных мной блюд и соусов, отзвуки музыки, которую я слушала, – даже Юсукэ иногда бессознательно напевал мои любимые песни, – все это были знаки моего присутствия. Мои споры, мои семена.
Вопреки всему, я полюбила этот дом. Его маленькие комнаты. Углубление для ног в полу под котацу – зимой мы сидели за этим японским столиком, грелись и чистили апельсины. Маленький сад, окруженный близко посаженными стеблями бамбука, – попасть туда можно было через широкую раздвижную дверь. Альков, где каждую неделю мы расставляли новую композицию из живых цветов, а картины менялись в зависимости от времени года. Я полюбила ступени из красного дерева, которые вели в нашу спальню, тонкую резьбу на перилах, гладкие столбы, поддерживающие крышу над крыльцом. Тщательно подобранные камни, которыми был выложен пол в ванной комнате.
Временами я так скучаю по всему этому, что мне хочется сжечь свою убогую квартиру. Но я понимаю, что такими мыслями только отвлекаю себя от того, что я потеряла на самом деле.
Уже стемнело, прохожих стало гораздо меньше. Время от времени мимо проходят добропорядочные граждане с собаками на поводке или сигаретами в зубах. Другие, в скользких спортивных костюмах, бегут или идут энергичным спортивным шагом. В темноте никто не обращает на меня внимания. Чтобы не выделяться, я тоже стараюсь не стоять на месте. Завидев какого-нибудь прохожего, я нетерпеливо смотрю на часы, оглядываюсь на дорогу. Когда он исчезает из виду, я снова поворачиваюсь к дому.
На часах девять. В кухне горит верхний свет, в гостиной – торшер. Окна открыты настежь, двери раздвинуты, чтобы впустить вечернюю прохладу. Моя бывшая свекровь считает, что кондиционер – страшно вредная штука. Она скорее будет весь день обливаться потом, чем позволит себе жить в искусственном климате.
Благодаря этой ее привычке я вижу голову сына. Он сидит перед телевизором. Не могу рассмотреть, что идет. Надеюсь, окасан следит за тем, какие передачи он смотрит, – лучше что-нибудь научно-популярное, например о том, как устроен организм человека, или о дикой природе, а не какой-нибудь сериал про полицейских.
На волосах Кея отсвет от телевизора. Я долго смотрю на это.
На часах уже больше десяти. Кей по-прежнему сидит перед телевизором. Она что, забыла, что в это время он уже должен спать? Ведь ему утром в школу. Может, мне стоит сделать анонимный телефонный звонок в службу опеки?
Юсукэ еще нет. Наверно, ужинает где-нибудь с клиентом или – от этой мысли у меня начинает сосать в живо те – кувыркается со своей новой подружкой в лав-отеле.
Мочевой пузырь вот-вот лопнет, надо найти туалет. Что я и делаю. Затем возвращаюсь на свой пост. Мне должно хватить сил до утра.
Теперь свет горит только на крыльце, остальной дом погружен во тьму.
Я знаю, где он спит. Средняя комната на втором этаже. Простая неширокая кровать. Мишень для дартса на двери. Мне это рассказала Майя, но я и так все представляла правильно. Постер с футболистом Накатой Хидэтоси, стеклянный шар с метелью из Диснейленда.
Стою еще час, воюя с комарами и вытирая лицо носовым платком. Набираюсь мужества открыть входную дверь.
Набравшись смелости, берусь за ручку и бесшумно вхожу. Оказываюсь в темной прихожей. Могу поклясться, что слышу тиканье всех часов в доме. Мать Юсукэ посапывает во сне.
Сердце стучит в грудную клетку. В голове совершенно пусто. Я так боюсь, что вот-вот упаду в обморок, но все же предусмотрительно снимаю туфли.
За время моего отсутствия тут ничего не изменилось. Вазы с цветами на тех же местах. Я хорошо помню, какие доски на полу и лестнице скрипят.
Я ставлю ногу на нижнюю ступеньку, и тут в окно врывается вспышка белого света. Фары. Взревел и затих двигатель. Юсукэ приехал.
Проснется его мать или нет – мне уже все равно. Несусь обратно в прихожую, хватаю туфли – в это время Юсукэ хлопает дверцей машины – и через черный ход выскакиваю на улицу. Прячусь в тени от навеса для автомобиля и провожу там остаток ночи, глядя на окно Кея.
Примерно в два часа в кухне загорается свет. Это мать Юсукэ. Она подходит к раковине, наполняет стакан водой. Пьет и смотрит в окно, в темноту. Она в ночной сорочке, которая неопрятно висит на ее худом теле. Она трогает рукой бледную грудь. Я знаю, что там есть шрам. Я его касалась.
1995
Я помню тот день, когда мы с Юсукэ сидели в кабинете врача. Кей спал у меня на коленях. Я переложила малыша поудобнее. В речи врача было много медицинских терминов, которых я не понимала. Но я смогла разобрать два слова «ган» (рак) и «сюдзюцу» (операция).
Я следила за лицом Юсукэ, стараясь по степени его напряженности понять, насколько все серьезно. Глаза у него были сухие. Он кивал – медленно, с пониманием. Казалось, надежда еще есть.
А что, если она умрет? Что там Конфуций говорил о сиротах? Что-то вроде того, что сын навеки привязан к могилам родителей. Моя свекровь верит, что дух ее мужа рассердится, если она утром не поставит ему чашку зеленого чая или не положит на фамильный алтарь сигарету для него, словно это какое-нибудь благовоние.
Юсукэ, по-моему, придерживался мнения, что это все предрассудки, но тем не менее каждое утро вставал на колени перед алтарем и пропевал сутру.
Я ничего такого не делала. Все молча принимали и вежливо игнорировали мое неверие. Что с варвара взять. Вполне возможно, что окасан будет молиться покойному мужу, когда узнает, что у нее рак.
Но, когда мы, поклонившись, вышли из кабинета и я отдала Кея Юсукэ, он сказал:
– Не говори матери про рак, ладно? Скажем, что это доброкачественная опухоль.
У меня упала челюсть.
– Почему?
Если бы я знала, что доживаю последние дни, то слетала бы в Танзанию. Сходила бы во все музеи, в которых еще не была. Ела бы шоколадный торт, когда только хочется, и не экономила бы на массаже и маникюре. И возможно, попыталась бы вылечиться.
– Если мы ей скажем, она потеряет последнюю надежду. У нее иссякнет жизненная энергия. А ей сейчас необходимо быть сильной.
Я не была согласна, но кивнула:
– Хорошо. Я ничего не скажу.
Он посадил нас в машину и пошел забирать мать из палаты, куда ее поместили на время обследования.
Стыдно признаться, но я вдруг представила, что вот она умрет и мы будем жить как хотим. Мне полагалось чувствовать печаль, но печаль тяжела – а мне стало легко.
За несколько дней до операции мы отвезли мать Юсукэ в больницу и помогли устроиться. До операции она будет находиться в палате с еще тремя пациентками. Все они глазели на меня, раскрыв рот, – иностранка! Любопытство победило японскую вежливость. Я бы тоже, наверное, глазела. Делать-то в палате особенно нечего. На столике возле каждой кровати – телевизор, работающий, если бросить монетку в автомат. Из окна – шикарный вид на парковку. А они лежали тут уже несколько недель, и посетителей у них сейчас не было.
Свекровь появилась в палате с помпой. Вошла достойной походкой, в макияже, тщательно причесанная. Церемонно представилась и попросила присутствующих (без макияжа и с волосами в беспорядке) о терпении и помощи: «Ëросику онэгай симасу».
– Это мой сын, – сказала она, показав на Юсукэ.
Юсукэ поклонился и пробормотал приветствие.