Восхождение

В ушах гудел всеусиливающийся ветер, сердце колотилось, как обезумевший зверь, в груднойклетке, ноги периодически сводило судорогой, они подкашивались в самыйнеподходящий момент.

И, несмотря на все это,я был счастлив. Какое-то особое чувство переполняло меня, и каждой клеточкойсвоего тела, каждой частичкой своей души я ощущал полноту жизни, особый смыслэтого вползания на гору на пределе душевных и физических сил.

Я чувствовал, чтосейчас, на этих выветренных веками и истоптанных тысячами паломнических стопкамнях, я получаю нечто несопоставимо большее всем затраченным мною силам.Нечто неохватное моим заторможенным от усталости умом, что я могу получитьтолько здесь и только так, нечто столь ценное для меня, что ради этого стоило истоит продолжать карабкаться наверх, полубессознательно повторяя:

— Господи! ИисусеХристе! Помилуй мя! Господи! Иисусе Христе...

Еще не дойдя до вершины,не зная, что там вообще есть, я уже чувствовал, что не смогу за этот подъемохватить все то, что изобильно изливается сейчас на меня в невидимом духовномпространстве. Я понял, что должен буду прийти сюда еще один раз, а может быть, ине раз.

Про Флавиана я вообщемолчу. Сколько раз он в изнеможении просто ложился вдоль тропы на этом самомкарнизе, не чувствуя впивавшихся в измученное тело острых мраморных осколков.Сколько раз я думал: «Все! На этот раз он уже не встанет!» — и прислушивался кего хрипящему дыханию. Но он вставал и снова карабкался по бесконечнотянущемуся вверх серпантину до тех пор, когда, повернув за очередной кусокскалы, мы вдруг не наткнулись на сидящего под ним отца Димитрия и свернувшегосярядом с ним калачиком в спальном мешке Владимира.

— Отец Димитрий! Это вы?— воскликнул Игорь. — А где же вершина, далеко еще?

— Нет, вот она, за этимкамнем! — Лао Ди, кротко улыбнувшись, показал пальцем куда-то себе за плечо. —Просто мы с Володей решили, что первым на нее должен взойти отец Флавиан! Иждали вас здесь.

Сил говорить уже небыло. Игорь молча посторонился, пропуская вперед батюшку. Тот нетвердойпоходкой, повисая руками на гнущихся под его тяжестью палках, проковылял мимоотца Димитрия и пробужденного им Владимира и зашел за выступ скалы. Мы пошли заним.

Перед нами, освещаемыйнеярким светом наших фонариков, возник фасад маленького здания, снаружинапоминающего сложенный из шлакоблоков гараж с крошечным окошком посередине.Перед ним была невысокая, по пояс, стенка, сложенная кое-как из камней безраствора. Справа от постройки, вплотную примыкая к ней, возвышался известный помногочисленным фотографиям в публикациях об Афоне «русский крест» на крупномкамне — самой высокой точке Афона. «Русский», потому что принесен и установленбыл здесь в 1897 году шестью русскими монахами.

Мы осторожно обошли этостроение слева по узкой, меньше метра в ширину, каменной дорожке, левее которойначинался падающий в бездонную пропасть обрыв. С обратной стороны здания,западной, был вход в виде простой дощатой, выкрашенной облупившейся синейкраской двери с прибитой к ней толстой веткой, исполняющей роль дверной ручки.Справа от двери на стене строения, на высоте груди, был прикреплен мраморныйкрест, вырезанный в виде разного размера полусфер с темным каменным кружочком всередине.

Маленькая площадка передвходом была отгорожена с севера и запада двухметровой каменной стеной, навнутренней стороне западной стены висел небольшой, русский по форме колокол.Это и был, как мы поняли, храм Преображения Господня — Метаморфоза, храм, вкотором, по пророчествам некоторых афонских старцев, будет совершена вантихристовы времена последняя на земле Божественная литургия.

Вся площадка передвходом в храм была наполнена лежащими на «пенках» и просто в спальных мешкахпаломниками, их было не меньше шести-семи человек. Наш Владимир немедленнорасстелил свой спальник, из которого его заставило вылезти наше появление, насвободном месте, рядом с ним устроился в своем спальнике Эдуард. Игорь вытащилиз рюкзака какое-то старое суконное одеяло и, завернувшись в него, пристроилсямежду Владимиром и Эдуардом. У нас с Флавианом и у отца Димитрия спальников небыло, мы решили войти в само здание храма.

Дверь, открывавшаясявнутрь, поддалась с трудом, за ней явно кто-то лежал, и мы его побеспокоилисвоим бесцеремонным вторжением. Но деваться нам было некуда: оставаться впромокшей от пота одежде на сильнейшем ветру было самоубийством, и мыпренебрегли политесом. В храме было темно и ничего не видно, пришлось включитьодин фонарик, направив его, чтобы никого не ослепить, в потолок.

Зрелище, представшеенашим глазам, было по-киношному ирреальным.

Само помещение былообщей площадью не более тридцати квадратных метров. В восточной части стоялпростенький, неказистый иконостас, а вдоль северной и южной стен были устроенытакие же простые стасидии грубой работы. Все пространство пола от иконостаса додвери, куда мы протиснулись, войдя внутрь, было устлано телами спящих — как вспальниках, так и просто на подстилках, укрытых куртками, покрывальцами,тряпками — паломников. Нам лечь уже просто было некуда.

Наше появление разбудилонекоторых спящих. Высунув головы из спальных мешков, три человека обозрели нашижалкие фигуры, привалившиеся в изнеможении к западной стене. Затем переговорилио чем-то между собою шепотом, как мне показалось, на немецком языке, молчавстали, взяли свои спальники с пола, освобождая нам свои места на полу, и, также молча, ушли спать на улицу.

«Вот оно, христианство вдействии», — последнее, что я успел подумать, проваливаясь в забытье междуотцом Димитрием и Флавианом, вместе со мной рухнувшими на освободившийся пол.

Впрочем, спать нампришлось недолго. Часа через три в окошке забрезжил рассвет, и на полу началосьшевеленье. Кто-то начал вставать, выходить на улицу, возвращаться, понемногупробудились и все остальные, включая нас. Народ повставал с пола, свернулрулончиками свои туристические подстилки-пенки и засунул их под стасидии.

Затем греческая частьпаломников, а их оказалось большинство, начала молиться. Священника среди нихне было. Греки, по виду самые простые рыбаки или крестьяне, невысокие,коренастые, с обветренными лицами и мозолистыми руками, молились просто иискренне. Прилепив на стоящий в углу у иконостаса убогий подсвечник несколько восковыхсвечей, они достали какие-то книжки, очевидно молитвословы, и начали петьмолитвы.

Мне приходилось ужемногократно слышать греческое «византийское» церковное пение, причем висполнении лучших афонских монашеских хоров; Ватопедского «живьем» и Симонапетровскогона аудиодиске, не считая богослужений, на которых мы успели побывать в другихгреческих обителях. Это пение прекрасно.

В эпоху моей юности, впериод увлечения такими коллективами, как Deep purple, Led Zeppelin и Rainbow,я понял простую вещь. Хорошая песня та, которую ты можешь слушать и получатьэстетическое удовольствие, даже не зная языка поющего и не вникая в смыслтекста. Сама музыка и эмоции вокалиста либо цепляют тебя за душу, либо нет.

Впоследствии, когдавместо хард-рока, джаза и симфонической классики я начал слушать церковноепение и собирать записи понравившихся мне хоров, я обнаружил, что и здесьработает тот же принцип.

Оказалось, что мне легчемолиться под пение греков или даже православных арабов из Иорданской церкви,хотя я не разбирал там ни единого слова, чем под пение высокопрофессиональныхотечественных церковных певчих с их разлюли-малинистым бортнянско-ведельскимрепертуаром.

Правда, самыми любимымизаписями были у меня подаренные Флавианом на кассетах, начала восьмидесятых годов,записи будничных служб Псково-Печорского и еще некоторых других русскихмонастырей. Такой искренней молитвенности малоискусных в «партесе»монахов-певчих я не слышал больше нигде и никогда.

И вот сейчас, стоя вуглу в грубо сделанной стасидии Преображенского храма на вершине Святой горы, явдруг снова услышал те непередаваемые искренние молитвенные интонации,зазвучавшие в «деревенском» пении простых греческих паломников. Словами этогоне передать. Этого можно только сподобиться.