Восхождение

Я бросился к ним,попытавшись опередить их и встать на пути этой процессии, но, едва я поравнялсяс замыкающим шествие светлым «монахом», как он повернулся ко мне своим сияющимнеземной красотою ликом. Обратив на меня взгляд исполненных любовью и нежнымсочувствием ангельских глаз, он сделал останавливающий жест своей грациозной светящейсярукой.

Я все понял.

Поздно.

Время пришло, и я недолжен «дерзать своей немощной рукой остановить действие Божьего Промысла».

Я мог только созерцатьэтот завершающий акт истории Святой горы.

Я смирился и медленнопобрел вслед за покидающей Афон его Хозяйкой и Защитницей.

Сияющие «монахи»-ангелыподошли к кромке воды, вошли в море по колено, освещая собою водную толщу,бережно поставили на замершую поверхность воды чудотворный Иверский образ изамерли в благоговейном поклоне.

Свет, исходящий от Иверскойиконы, усилился, начал разливаться вокруг, подниматься вверх все болеерасширяющимся лучом, икона незаметно тронулась с места и стала удаляться отберега, оставляя за собой на воде искрящийся бликами светлый след.

Когда икона удалилась отберега метров на сто, один из ангелов повернулся ко мне и, улыбнувшись, молчауказал рукой на причаленную у берега небольшую шлюпку с лежащими на дневеслами.

Я понял это какразрешение проводить Владычицу, еще какое-то время созерцать дивное чудо ееоставления своего удела. Не размышляя, бросился я к шлюпке, оттолкнул ее отберега и, воткнув весла в уключины, начал грести по направлению к иконе.Обернувшись, я не увидел больше ангелов в монашеских одеяниях, только мягкийсвет еще искрился будто бы маленькими звездочками на том месте, где они стоялиминуту назад.

Я греб изо всех сил, невполне понимая, зачем я это делаю, время словно остановилось в окружающем меняпространстве, состоящем из звездного неба и замершей морской глади. Икона,сколько бы я ни прилагал усилий на веслах, оставалась от меня на прежнемрасстоянии, продолжая устремлять ввысь широкий столп дивного золотого света.Только увеличивающееся расстояние от берега свидетельствовало о том, что явсе-таки плыву, а не стою на месте.

Внезапно очертанияберега стали меняться, силуэт афонского хребта стал подвижным, словнопозвоночник скачущего животного. Неоновые огни поруганных монастырей вдругстали взрываться вспышками настоящего пламени, которое, разрастаясь,перебрасывалось на окружающий их лес, становясь очагами пожаров.

Ужасающий звук, словнолопнула гигантская каменная струна, пронесся над морем и оглушил меня,безмолвно созерцающего всю эту фантасмагорическую картину.

Я замер в ужасе.

Перед моим пораженнымвзором происходило нечто вселенское, чему невозможно дать описание немощнымчеловеческим языком.

Полуостров стал оседать,проваливаться частями куда-то в разверзшуюся под ним водную бездну, и вместе сним исчезало все, созданное когда-либо человеческими руками на его лесистыхсклонах.

Еще мгновение, и...

Афона не стало.

Громадная волна,прокатившаяся от места погружения оскверненной святыни, омыв с нее скверну,прокатилась по морю, подняв мою шлюпку на высоту десятиэтажного дома и плавноопустив на вновь ставшую необычно гладкой поверхность моря.

Я обернулся в сторонучудотворной иконы, но — меня окружала только темнота ночи.

Я очнулся.

ГЛАВА 20. Пробуждение

Знаете ли вы, что такоесчастье?

Счастье — это когдаприходишь в себя после пережитого вышеописанного «апокалипсиса» и видишь надсобой слегка потрескавшуюся побелку на потолке монастырского лазарета. Повернувголову, обнаруживаешь сидящих возле твоей кровати со взволнованными глазамибатюшку Флавиана и схимника Александра, стоящих чуть поодаль у освещенногоярким солнцем окна послушника Игоря и монаха-доктора (потом скажу, как егозовут). Когда начинаешь осознавать, что РЕАЛЬНОСТЬ — это то, что здесь исейчас. А о том, откуда ты сейчас вывалился, как раз надо рассказать своемудуховнику, чье немолодое одутловатое лицо хранит на себе явные следы бессонной,проведенной в молитве за тебя, ночи.

Вот такое бываетсчастье...

Мой рассказ о пережитомвидении занял около часа и за все это время никто из присутствовавших монаховне проронил ни звука. Рассказывая, я перестал видеть окружающих и внутреннимвзором вернулся в свой ночной кошмар, правда, теперь как бы со стороны, словнонаблюдая происходившее из гигантского иллюминатора батискафа, защищавшего меняот воздействия видимого мною иного мира.

Закончив рассказ, яоглядел присутствующих со мной в боксе. Флавиан сидел с закрытыми глазами, весьпогруженный в себя, только пальцы его левой руки ритмично перехватывали узелкистарых «замоленных» четок. Игорь напряженно глядел в окно, словно пытаясьувидеть там признаки описанной мною «мерзости запустения», кисти его рук былисжаты в побелевшие от напряжения кулаки. Доктор как-то растерянно ходил взад ивперед по палате, иногда останавливаясь, поправлял съезжающие на кончик носаочки, вытирал лоб рукавом и снова начинал ходить. Схимник Александр, весьссутулившись на кончике табуретки, плакал, закрыв лицо большими натруженнымиладонями.

Молчали долго.

— Батюшка, — прервавобщее молчание, обратился к Флавиану Игорь, — оно что, неужели и вправду такбудет? Или это просто глюк у Лехи?

— Не знаю, — вздохнулФлавиан, — может, так будет, может, так и не будет. Одному Богу известно. Сучетом обстоятельств и характера Алексеевых ощущений, конечно, на обычный«плохой» сон это не похоже. Даже когда он рассказывал, у меня было такоечувство, что я и сам там нахожусь. Впечатление, бесспорно, жуткое...

— Братие! — оторвал отладоней мокрое в слезах лицо схимонах Александр. — Сколько же времени и сил мыздесь все, и я в частности, тратим на пустые бытовые заботы, ненужные праздныеразговоры, порой чисто мирские страсти! А ведь счетчик-то тикает! Думаешь: нувот, сейчас решу эту «насущную» проблему, переделаю эти «необходимые» дела,продумаю и найду решение вот этих «актуальных» вопросов... А сразу после этогоначну жить полноценной монашеской жизнью — молиться непрестанно, как положенонастоящему монаху, смотреть внутрь себя, а не на поступки окружающих братьев,интересоваться не новостями внешнего мира, приносимыми через паломников, а«сокровищами вечными» духовного опыта, собранными здесь за тысячелетиемонашества на Афоне, стану читать больше творений Святых Отцов, чем инструкцийк перфораторам и аудиоплеерам...

И ведь так каждый день!А потом как жахнет вот это, то, что Алексею привиделось, и неважным станет все,о чем сейчас ломаешь голову в заботах! Поздно будет становиться подвижником иаскетом, ради чего сюда, собственно, и пришел когда-то...

А ведь, может быть,именно моей недостойной слабенькой молитвы и не хватит для того, чтобы весьэтот ужас не стал явью!

— Батюшка! — вновьнастойчиво обратился к Флавиану Игорь. — Так сбудется все это или нет?

— Собственно, Алексей неоткрыл ничего нового, — задумчиво протянул Флавиан, — запустение Афона ипоругание его святынь в последние времена предсказывалось неоднократно, причемлюдьми весьма авторитетными в духовной жизни. Но только ведь и Иона был Божьимпророком, и разрушение Ниневии ему Сам Господь повелел предречь жителям этогоосужденного Им города. А что в итоге?

Жители Ниневии взяли даи покаялись, изменили свою жизнь, свое отношение ко греху, взмолились изглубины сердец к Богу, и Он помиловал город. Неужели монахи Святой горы менеедостойны милости в очах Божьих, чем жители Ниневии? Промысел Божий не естьнечто застывшее и неумолимое, подобно «року» или «фатуму».

Промысел Божий живой,гибкий и имеет целью спасение человеческих душ, а не просто «свершениепредначертанного». Собственно, тому же пророку Ионе об этом Господь прямо иобъявил: «Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более стадвадцати тысяч человек», — когда эти люди, покаявшись, изменились и перестали бытьтеми, кто своими грехами навлекал на себя огонь с небес.

Ведь, по сути своей, всепредсказания о грядущих ужасных событиях последних времен есть не объявлениенеминуемой Божьей кары за нарушение Его Закона, но только предупреждениеЛюбящего Отца неразумным детям о последствиях искажения ими естественного длясозданного по образу Божию человека пути обретения счастья.