Восхождение

Еле сдерживая тошноту, япрорвался сквозь этот кошмар к выходу из собора и выскочил на улицу. Свежийвоздух не принес мне ожидаемого облегчения. Казалось, что даже звезды сверкаютс ночного неба каким-то неестественным синтетическим блеском.

Я бросился к выходу измонастыря. В арке перед воротами, слева, светились окна бывшей иконной лавки,дверь в нее была открыта. Я почему-то остановился и заглянул внутрь. Там, вглубине, на противоположной от входа стене, по-прежнему виднелись заставленныеиконами полки, свисали гроздьями четки, видны были на вешалках церковныеоблачения. Не веря своим глазам, я вошел внутрь и пригляделся к выставленномуна витринах «товару».

Да, это были «образа»...

Но какие!

Стоящее в центребольшое, украшенное серебряной с камнями ризой изображение копировало классическуюикону «Господь Вседержитель», даже рука, держащая книгу, была выписана встрогом соответствии с иконописной традицией.

Но лицо!

Вместо привычного,кротко-внимательного, исполненного внутренней силы любви образа СпасителяХриста в прорезь блестящей ризы смотрело... незнакомое мужское лицо, хищноулыбающееся змеиным извивом тонких губ, прожигающее взглядом прищуренныхугольно-черных зрачков. Коротко выстриженные усы и квадратно выбритая на щекахборода.

«MESSIA», — гласилавычеканенная на окладе надпись.

Рядом стояли такие же«образа», но с уже узнаваемыми мною некоторыми персонажами: Оззи Осборн,Мерилин Мэнсон, Алистер Кроули, Рерих в тибетской тюбетейке, жабоподобнаяБлаватская, Ванга, Маргарет Тэтчер и почему-то Сальвадор Дали. Все изображениясияли нимбами, позы тел и ракурсы лиц пародировали византийскую иконографию. Остальныхя разглядывать не стал.

Четки действительнооказались четками, плетенные из шелка, шерстяные, деревянные, изполудрагоценных камушков — типичная продукция афонских монашеских мастерских.Только крестики с распятым Спасителем везде были подвешены строго кверхуногами.

То, что с улицы мнепоказалось подрясниками, вблизи оказалось лишь пародирующими монашескиеоблачения кокетливыми халатиками. С разрезами от талии и вышитыми на нагрудномкармане значками из двух кружочков с торчащими из них крестиком и стрелочкой,символизирующими мужское и женское естества.

Рядом висели пляжныеполотенца-подстилки, но уже с настоящими, отпечатанными на них образамиСпасителя и Богоматери. Такие же священные изображения были на наружныхплоскостях серфов, специальных досок для катания по волнам. По замыслупроизводителя, каждый серфингист, использующий для катания такую доску,автоматически попирал бы ногами святые лики.

Смысл изображения иконна подстилках-полотенцах в объяснениях не нуждается.

С трудом сдерживаяклокочущее во мне негодование, я выскочил из опохабленного магазина, не тратявремени на знакомство с прочим «товаром». Выйдя за ворота и спустившись поступенькам с крыльца, я оглянулся на покидаемый мною монастырь. В верхней частистены фиолетовыми неоновыми буквами сияло название HOTEL PANTELEY, а ниже, подназванием, был натянут узкий и длинный плакат-баннер: «FANATISM DIED. WOMENWELCOME!»

— Фанатизм умер!Женщины, добро пожаловать! — зачем-то вслух перевел я.

Не соображая, чтоделать, я начал спускаться к морю. На углу монастырской стены, где раньшепривычно стоял потускневший стенд, извещающий паломников о запрете находитьсяна территории монастыря в шортах, рубашках с короткими рукавами ифотографировать где-либо, кроме набережной, стоял новый большой стенд-указательна нескольких языках, среди которых я нашел и текст на русском. Этот текстгласил:

«Увлекательная программа«Черная месса» на кладбище, на костях и черепах фанатиков-монахов, совершаетсякаждую полночь. Желающим принять участие записываться заранее на ресепшен.

Автобус в «Гей-центр» и«Лесби-клуб» в Кариес-таун ходит ежедневно в 11.00 и в 19.00 от пристани.

Столики в элитномприморском ресторане монашеской кухни со стриптизом «Дионис и ад» заказываютсяза три дня до посещения.

Экстремальные молодежныеэкскурсии с медитациями в пещерах фанатиков-отшельников на скалах Карулипроводятся каждое нечетное число месяца...»

ГЛАВА 19. Иверская

Дальше я читать не смог.Надо было что-то делать. Иначе я мог просто взорваться изнутри, настолько меняразбирало бессильное отчаяние, смешанное с полыхающим гневом. Мне требовалоськакое-то действие. Я должен был принять какое-то решение, найти выход изокружающего меня сумасшествия.

Вдруг меня озарило:

— Господи! Я же забыл омолитве! Матерь Божия! Спаси меня из этого кошмара! Это же твой удел, очистиего от скверны! Неужели ты бросишь Святую гору на попрание? Ведь ты обещалахранить монахов своей чудотворной Иверской иконой!

«Вот оно! То решение, тодействие, которое я должен сделать, чтобы прекратить это безумие! Иверская! ГдеИверская! Скорее к Иверской! — кричало у меня в мозгу. — Главное, чтобы не ушлаИверская! Тогда еще есть шанс! Тогда вся эта демоническая хмарь развеется,словно клочья тумана от внезапно подувшего теплого ветерка!»

Я бросился в сторону Иверона.То реально-нереальное пространство, в котором я находился, расступалось передомной — не то бегущим, не то летящим, не то плывущим по вневременномунеизведанному, в то же время хорошо известному мне миру.

Вот знакомая леснаядорога, когда-то мы ехали по ней в первый раз с послушником Сергием! Я помнилздесь сейчас каждый камешек, каждую выбоинку на ней... Так работало моесознание, словно открыв мне доступ к своим «закромам», в которые закладываетсявсе, с чем мы встречаемся в нашей жизни, и доступ к которым обычно затрудненперегруженностью нашей «оперативной» памяти.

Старый Руссик, Кариес,Андреевский скит, Ильинский, Ставроникита, — везде я встречал одну и ту жебезудержную вакханалию разгула и бесовщины, словно вырвавшиеся на свободудемоны вседозволенности торопливо сгребали все живое на свою последнюю оргию.

Я пронесся мимо строенийу набережной, взлетел к главным воротам Иверона, проскочил сквозь них и резкобросился налево, к Иверской часовне. Дверь в нее была распахнута, оттуда лилосьнесказанное благоухание.

— Слава Тебе, Господи!Я, кажется, успел! — Я остановился перед входом в часовню, истово перекрестилсяи поклонился, затем шагнул в притвор. В притворе благоухание было еще сильнее,какое-то мягкое, еле заметное свечение разливалось вокруг, словно светился сам воздух.

Я благоговейноперешагнул мраморный порог и вошел в часовню. Киот, в котором прежде стоялаИверская икона, зиял пустотой, только многочисленные благодарственныеприношения были рассыпаны на коврике перед киотом.

Я остолбенело уставилсяна эту блестевшую тусклым золотом россыпь колец, браслетов, орденов, пластинокс изображениями различных исцеленных по молитвам у Иверской частей тела. Все часы,от старинных на цепочках, до «Ролекса», лежавшего прямо у моих ног — показывалиодно и то же время, двенадцать часов.

Что-то заставило меняобернуться. Я увидел, что благоухающий свет, разлитый в воздухе, покидаетчасовню, словно кадильным дымком выплывая в открытые двери. Я кинулся вслед заним.

Из раскрытых оконмонастырского собора все громыхало гипнотизирующее «Думц! Думц! Думц!Тр-р-р-р»... Отсветы флуоресцентных огней метались внутри, наружу неслисьпохотливо-пьяные вопли и визг — бесы праздновали свой час.

Я огляделся. Светящеесяблагоухающее облачко, медленно тая по пути, тянулось к задним воротам,находящимся возле сторожевой башни-пирги. Я кинулся туда. Выскочив за ворота, яувидел спускавшееся вниз, к морю, нежное, какое-то неземное золотистое сияние,словно притушенное до самой малой мощности солнце плавно скатывалось по истоптаннымвеками каменным плитам дороги.

Я кинулся за ним.

Приблизившись, я увиделисточник этого необыкновенного сияния. Им была небольшая группа по видучеловеческих фигур в длинных монашеских одеждах, словно светящихся изнутри этиммягким золотистым светом. Медленно и благоговейно, в торжественном молчании,они несли на своих светящихся поднятых руках большую, источающую этот самыйсвет и благоухание икону Божией Матери — Иверскую!