Восхождение

Почему грохот дискотекидоносится так ясно и близко, словно звук идет не с далекого берега Ситонии, апрямо из-за стены лазарета? И эти разноцветные блики... Они явно влетают поверхзанавески больничного окна откуда-то снаружи!

Я встал на ноги, чутькачнул из стороны в сторону вновь ставшее послушным, но какое-то непривычное поощущению, словно почти невесомое тело. Вестибулярный аппарат работал отлично, явладел своим телом едва ли не лучше, чем до памятного змеиного укуса. Я сделалшаг в сторону окна, ощущение странной легкости, почти невесомости, непроходило, я словно бы проплыл этот шаг в безвоздушном пространстве. Но мненекогда было особо прислушиваться к собственным ощущениям, что-тонестандартное, происходящее за окном лазарета во дворе монастыря, волноваломеня гораздо сильнее.

Я метнулся в соседнююкомнату, ища выход из своего бокса наружу, и обомлел.

Посреди устланнойроскошным ковром комнаты, усыпанной разбросанными повсюду игральными картами,пустыми бутылками и интимными частями женского гардероба, стояла кровать. На ней,разметав по смятым простыням загорелые руки с длиннющими, наманикюренными дикимцветом ногтями лежала полураздетая спящая женщина, распространяя вокруг себярезкий запах удушливо-приторных духов, смешанный с винным перегаром.

Я остолбенел.

«Наверное, это кошмарныйсон, — подумал я, — я просто сплю и вижу вызывающие гадливость ужасы, очевидноспровоцированные в моем спящем сознании действием гадючьего яда». Я посмотрелна себя, на окружающую меня бредовую реальность, на похотливо распластанноетело посреди бордельного интерьера, на окно с мечущимися в нем разноцветнымиотблесками, прислушался к колотящему по ушным перепонкам грохоту барабанов.

Наверное, это кошмарныйсон! Или вызванная интоксикацией мозга галлюцинация! Или я просто сошел сума!

Ну и пусть! Пусть будеттак! Пусть лучше безвозвратно разрушится моя торпедированная отравой психика,но только не ЭТО!

ЭТО не должно, не можетстать РЕАЛЬНОСТЬЮ!

Я потрогал себя за рукави ощутил знакомую шероховатость джинсовой рубашки. Пнул оказавшуюся под ногойбутылку из-под виски, горячо надеясь, что моя нога пройдет сквозь нее, как вкаком-нибудь фантастическом голливудском фильме. Бутылка со звоном отлетела вугол комнаты, пьяная женщина на кровати пошевелилась, что-то невнятно пробурчавво сне. В ужасе я бросился к двери в противоположной стене и, распахнув ее,вырвался на улицу.

Кошмар продолжался.

Сразу за дверью лазаретая едва не столкнулся с группой громко хохочущей, едва стоящей на ногах,совершенно обкуренной какой-то дрянью молодежи. Парни и девчонки не старшесемнадцати лет в пляжных цветных одежках передавали по кругу дымящуюся, сдлинным чубуком, керамическую трубку.

Шарахнувшись от нихналево, я прошел мимо яблоневых и грушевых невысоких деревьев с завядшей,скрученной и крошащейся листвой и нырнул в угол, где стояла выросшая из черенкапогибшей при пожаре «дочки»-оливы святого великомученика Пантелеимона, еебережно охраняемая оливочка-«внучка». Деревца не было. На его месте стоялпереполненный мусором большой пластиковый контейнер.

Я повернулся к соборуПантелеимона. Из его раскрытых окон сверкали те самые яркие цветные отсветы ираздавался тот самый, колотящий по мозгам и душе адский грохот, перемежаемыйкриками и визгом явно «отрывающейся по полной» разгоряченной публики.

Прижавшись к стенеалтарной апсиды под самым окном алтаря, какой-то толстый бритый мужик собнаженным татуированным торсом грубо обжимал извивающуюся в его объятияхсладострастно постанывающую тетку азиатского вида. У меня возникло непреодолимоежелание шарахнуть их по головам чем-нибудь тяжелым, я уже оглянулся вокруг, ищаподходящий предмет, но...

Что-то остановило во мнеэтот нахлынувший приступ агрессии.

Я кинулся ко входу всобор, все еще не веря происходящему со мною, словно подсознательно ища внутрихрама защиты от держащего меня наваждения. Распахнув дверь в застекленнуюгалерею западной части собора, я вскочил внутрь и остановился. Резкий запахпота, алкоголя и не то серы, не то восточных курительных ароматов, смешанных стабачным дымом, шибанул по моему обонянию. У внутренней двери из галереи в храмстоял, изогнувшись, притопывающий в ритм барабанного грохота привратник вподряснике, с курчавой клочковатой бородой, безумными сверкающими глазами ишапочке, больше напоминающей иудейскую «кипу», чем монашескую скуфью. Увидевменя, он весь затрясся, забормотал что-то на неопределяемом мною языке ипризывно замахал костлявой волосатой рукою, показывая внутрь собора.

Стараясь не прикоснутьсяк нему, я просочился вдоль стены в двери и очутился внутри храма. Вокруг менябушевал ад.

Грохот звуков, которые уменя язык не повернется называть музыкой, отражаясь от гулких стен собора,бомбил мои уши со всех сторон. В передней части собора, притворе, слева отвхода была сооружена аляповатая барная стойка, внутри которой «колдовали» сшейкерами и бутылками два обезьяноподобных бармена, выряженных в некое подобиемонашеских подрясников с яркими блестящими перевернутыми пентаграммами на такихже блестящих цепях, свисающих спереди наподобие священнических наперсныхкрестов. Рожи их (не могу назвать это лицами) выражали глумливую радость инапыщенное самодовольство.

Справа, вместо стоявшихранее вдоль стены монашеских стасидий, было оборудовано некое каре изневысоких, обшитых кожей топчанов, на которых сидели, лежали, переползали сместа на место какие-то очумелые фигуры. Периодически они присасывались кмундштукам, стоящим на низком столике в середине каре кальянов, дымящихсяанашой, опиумом или еще какой-то курительной отравой. Между барной стойкой и курительнымитопчанами перемещались, толкаясь, плохо держащиеся на ногах люди, одуревшие оталкоголя, наркотического дыма и безумного грохота, несшегося из центральнойчасти собора.

Я протолкнулся сквозьэту ошалелую тусовку и вошел в центральную часть. Здесь беснование достиглосвоего апогея. Все помещение было наполнено дергавшимися словно вэпилептическом припадке под разрывающий ушные перепонки ритмичный рокот рейваполуодетыми, татуированными, исколотыми пирсингами, пахнущими животнымизапахами пота и перегара телами. Женщины, мужчины, существа неопределяемогопола, в ярком макияже, с остекленевшими глазами, приоткрытыми ртами исудорожными, машиноподобными движениями, казалось, сливались в одно, лишенноеразума и свободной воли, многоногое и многорукое существо, бессознательнодергающееся, словно от ударов электрошока или агонизирующее на раскаленнойповерхности гигантской сковороды.

Полумрак помещениярассекался мечущимися по стенам и головам одержимой толпы яркими вспышкамиразноцветных ядовито-кислотных оттенков прожекторов, размещенных на иконостасеи над пустыми киотами от чтимых икон. Паникадило, некогда раскручиваемое впраздничные богослужения вместе с окружающим его «хоросом» — короноподобнымкольцом из бронзовых подсвечников, перемежающихся небольшими иконами, по образудвижения небесных светил, сейчас беспорядочно качалось, облепленное осколкамиотражающих вспышки прожекторов зеркал.

Прямо в центре амвона,на возвышенности солеи, «работала» на никелированном шесте змееподобноизвивающаяся стриптизерша, единственной одеждой которой был клочковатыйярко-зеленый парик. За ней, в распахнутых «царских вратах», в глубине алтаря,на некогда святом престоле, словно одержимый злобой кукловод, дергался надсвоими электрическими орудиями и дергал через идущие от них ниточки проводоввсех присутствовавших в помещении людей одетый с ног до головы в блестящуючерную кожу костлявый диджей.

Выставленные в проемыиконостаса вместо «местных» икон Спасителя и Богоматери две большие черныеколонки отсвечивали начерченными на их лицевых решетках флуоресцентной алойкраской перевернутыми пятиконечными звездами.

Мое состояние в тотмомент невозможно передать словами, то была какая-то отчаянная омертвелость,соединенная с беспомощной растерянностью, что ли. Странно, но, вспоминая тосостояние, я до сих пор не могу понять, почему мне не пришло в голову хотя быперекреститься? Может быть, тогда что-нибудь изменилось бы?