Восхождение

Словом, к концу вечерния тихим младенческим сном почил в угловой стасидии, отгороженной к тому жедвумя большими иконами от основной части церкви так, что увидеть там спящегоменя можно было, только специально заглянув в этот укромный уголок. Очевидно,туда после вечерни никто не заглянул, а мое отсутствие на трапезе, скореевсего, объяснили «опочиванием» в келье «с устатку».

Проснулся я в той жестасидии от звука двух знакомых голосов, негромко ведущих беседу прямо заперегородкой из икон, отделявшей мое местоположение от разговаривающих. Одинголос принадлежал отцу Флавиану, другой Папе Герасиму. Я замер, не зная, каксебя повести. Встать и выйти? Возможно, так и надо было бы сделать, но япобоялся разрушить своим появлением ту особую интимную атмосферу, которую ясразу почувствовал, услышав лишь первые звуки голосов, мне показалось, чтоФлавиан исповедуется. Решив, что старец наверняка своим благодатным даром знаето моем присутствии и выгнал бы меня, если бы счел это необходимым, я тихонько,стараясь не скрипеть стасидией, размотал с левого запястья четки и попробовалуглубиться в молитву. Однако мозг мой упорно не желал отключать слуховойаппарат, и я вынужденно стал свидетелем того сокровенного разговора.

ГЛАВА 15. Папа Герасим иФлавиан

— Батюшка! — говорилФлавиан, и в голосе его послышалась настолько неподдельная горечь, которой я ипредположить не мог в своем духовнике. — Батюшка! Я в глубоком духовномкризисе, мне очень тяжко, и я с трудом справляюсь с искушением впасть вотчаяние!

Услышав эти слова, япросто вошел в ступор! Мой добрый, любвеобильный и терпеливейший духовник,мудрый и внимательный, говорит такие слова, причем явно с трудом сдерживаяслезы?!

— Внешне у меня всеблагополучно, — продолжал Флавиан, — вокруг меня стабильная, постоянно растущаяобщина, Господь приводит ко мне множество прекрасных людей, с душами,способными познавать и глубоко ощущать Бога, с большим потенциалом духовногороста. Господь дает мне ниву, которую необходимо возделывать разумно и добросовестно!Но я не успеваю «идти впереди своей паствы» ни в духовном, ни винтеллектуальном развитии!

Порой я больше учусь уприхожан, чем они у меня! Текучка пастырской работы настолько отнимает у меня ифизические и душевные силы, что этих сил мне уже не хватает порой даже длясовершения обычного монашеского молитвенного правила, не говоря уже окакой-либо сугубой молитве за самого себя и за тех же духовных чад и прихожан!

Я вообще ощущаю себямонахом только здесь, на Святой горе! Это что-то неестественное — быть монахоми одновременно приходским священником. Монашество призывает тебя в келью, вуединение, в глубину сердца, а священство выталкивает тебя к людям и понуждаетслужить им.

А новые люди всеприходят и приходят, и я не могу отгородиться от них своим монашеством, так какношу, по благодати священства, образ Христа, сказавшего: «Грядущего ко мне неиждену вон!» Но у меня уже не хватает ни сил, ни ума, чтобы давать людям ту духовнуюпищу, которая необходима им, я перестаю понимать, зачем они приходят, что онинаходят во мне, как в пастыре, как в духовнике, кроме усталого, еле шевелящегомозгами и словами стареющего больного попа?

От усталости иизнеможения мне все тяжелее справляться с нападками раздражения инетерпеливости, особенно когда приходится во сколько-то тысячный раз объяснятьочередному пришедшему, что дважды два равняется четырем и что нельзя соватьпалец в розетку с электричеством, чтобы при этом тебя самого не ударило! А тотеще и не желает воспринимать, казалось бы, таких простых истин!

Я больше отдаю, чемсобираю, и потому чувство глубокой опустошенности давит и преследует меня.

Только чудная милостьБожия и Его Божественная благодать через совершаемые мною таинства ещеподдерживают меня на плаву!

Что делать, отче? Моичеловеческие силы на пределе, и я боюсь, что скоро стану совсем неспособнымдавать людям то, зачем их присылает ко мне Господь!

— Отченька, дорогой! — скакой-то особой родительской нежностью заговорил Папа Герасим. — Да какие же унас силы-то человеческие — немощь одна! Слава Господу, что Он дает тебе сейчасощутить это в такой полноте, это есть великая Его к тебе милость! Помни, что«сила Божия в немощех наших совершается» и что люди идут к тебе не потому, чтовидят в тебе умного и опытного наставника и учителя, а потому, что видят воочиюв тебе образ Божий и чувствуют исходящую через тебя Божью благодать и любовь!За ней, за любовью-то, и идут к тебе страждущие, в миру этой любовьюобделенные!

Так ты и проси Бога необ одном лишь том, чтобы Он тебе давал силы, ума и опыта, а еще и о том, чтобыОн сам действовал в тебе и через тебя не только при совершении тобоюсвященнодействий, но и при каждом твоем соприкосновении с живой человеческойдушой! Нам, пастырям, надлежит стать лишь орудиями в руках Божиих, черезкоторые Господь сам будет питать алчущих Истины и поить жаждущих Жизни «водоютекущей в жизнь вечную»! «Не нам, Господи, не нам, но Имени Твоему» даждьдействовать через нас, пастырей Твоих, и прославляться в людях!

Любви! Любви Божьейпроси себе, как драгоценного сокровища, которое чем больше будешь ты раздавать,тем больше будет в тебе умножаться! А любовь Божья, приходя в твою душу, саматебя и умудрит, и слово даст действенное, проникающее до глубины сердцачеловеческого и производящее в нем благодатное преображение!

Проси у Бога главного —сотворить тебя любвеобильным! Остальное приложится...

Пастырь без любви —фарисей и наемник, каким бы он умным, образованным и опытным ни был! Бог естьЛюбовь, и соединение с Ним, обожение, только в Его любви и происходит! Чембольше ты отдашь любви людям, тем большее благодатное утешение получишь и сам,вон как та епитрахиль, — старец указал на висящую у Царских врат иконостаса поафонскому обычаю епитрахиль, — чем больше ты в ней служишь, тем сильнее оналаданом пахнет! Понял меня, пастырь Христовых овец?

— Кажется, понял, отчечестный! — с глубоким вздохом, в котором явно послышалось облегчение, ответилФлавиан.

— О чем ты ещепосоветоваться хотел, батюшка Флавианушка? — со вновь зазвучавшей отеческойнежностью спросил старец.

— О евхаристии, отче!

— О чем, о чем? —казалось бы, удивился старец.

— О причащении СвятыхХристовых Тайн, отче! За двадцать с лишним лет священнического служения,наблюдая и анализируя жизнь своих прихожан и чад духовных, я пришел к выводу,что причащение Святых Христовых Тайн в наше время должно стать главнымсредством соединения людей с Господом!

— Оно таким всегда ибыло, с апостольских времен, отче! — живо отозвался Папа Герасим. — Что жесейчас-то изменилось?

— Изменилось отношениехристиан к этому таинству, отче, особенно у нас в России, — ответил Флавиан.

— Сейчас в Россииудивительное время! — закрыв глаза, сказал старец. — Моя семья бежала из Россиив тот момент, когда казалось, что не только Россия, но и весь мир сошел с ума,и рушилось все, что было дорого и ценно для русского верующего человека!

Я вырос в эмиграции, жилв разных странах, но везде тосковал по родине, и нашел свою Россию здесь, наСвятой горе. Здесь есть то, что объединяет во все века Святую Русь и Святуюгору — святость христианского идеала и святость жизни подвижников!

Ведь недаром и Афон иРоссия являются тем, что здесь называется «Агион Орос» — Святой удел, местоособого покровительства Пречистой Богоматери! Недаром и монашество, каксовершенная жизнь во Христе, тоже пришло на Русь с Афона, из маленькой пещеркинад монастырем Эсфигмену, в лице смиренного инока Антония!

Думаю, что и сейчасСвятой горе есть чем поделиться с моей далекой родиной, чудесно восстающей изпраха и попрания духовного...

Папа Герасим умолк.

— Именно так, батюшка! —горячо продолжил разговор Флавиан. — Именно так! Нам в России сейчас остро нехватает того опыта церковной, в первую очередь монашеской жизни, который, даженесмотря на многолетнюю турецкую оккупацию, здесь сохранился во много разполнее, чем в многострадальной России. Ведь у нас, даже не беря в расчетпоследние семьдесят лет господства воинствующего безбожия, вся церковная жизньв синодальный период после Петра насильно перекраивалась на западный,формальный и бездуховный манер!