Восхождение

— Отче Никифоре! —обратился он с улыбкой к отцу скитоначальнику. — Где же «евлогия» для братии? Утебя же гости! — Старец указал взглядом на нас с Флавианом.

— Они, отче, не гости, —отшутился отец Никифор, сделав, однако, знак послушнику Иллариону, — они здесьпочти что свои насельники! Да и уехали от нас только позавчера!

— Здесь все «насельники»и все «свои» в Доме Пречистой Богородицы, — молвил Папа Герасим, глядя на нас сФлавианом, — на сколько бы дней паломник ни приехал в Святой удел, если онприехал сюда за пищей духовной, в гости к нашей Владычице. В какой бы он монастырьили скит ни пришел, пока он под крышей этой обители, он ее насельник ипослушник Игумении горы Афонской!

Старец снова улыбнулся.

— Значит, батюшка, — невыдержав, обратился к старцу я, забыв всякую «субординацию», — пока я здесь, ячто же, вроде как монах? Несмотря на оставшихся в России жену и детей?

— А чем ты здесьзанимаешься? — спросил в ответ старец.

— Как «чем»? — немногорастерялся я. — Ну, молюсь с монахами на службах и сам по себе тоже молюсь,посещаю святыни разные, там тоже молюсь, фотографирую немного...

— Живешь по распорядкумонастырскому, постишься с братией, посещаешь службы с братией, порою ипослушания какие-нибудь монастырские выполняешь, так? — снова спросил ПапаГерасим.

— Так! — согласился я.

— Ну а братия-то чемздесь занимается? — продолжал старец. — Тем же: молитвой, постом, послушаниями!А некоторые монахи тоже фотографируют, — старец, прищурившись, посмотрел наменя, — во-от такими фотоаппаратами! — Он с улыбкой развел руки в стороны наполметра.

Я почему-то сразувспомнил «никонище», виденный мною у монаха на пристани.

— Стало быть, если тыздесь, — Папа Герасим показал себе на грудь в области сердца, — и здесь, — онобвел рукой окружающее пространство, словно охватывая этим жестом весь Афон, —живешь как монах, то ты и есть монах! Разница лишь в одежде! Бывает и так, чтопо одежде монах, а в душе — мирской, поболее любого мирянина...

Послушник Илларион внесна подносе «евлогию».

Все присутствовавшие приэтом разговоре разобрали с подноса чашки с кофе (Флавиану Илларион сварил отдельно,некрепкого, таблетки были проглочены), стаканы с ключевой водой. Большое блюдос прекрасным тающим во рту лукумом быстро опустело (ох, видно, прав мой батюшкапро мытарство чревоугодия!). Чувствовалась какая-то радостно праздничнаяатмосфера, тихая, мирная, словно благоухающая...

— Алексий, — вдругобратился ко мне старец.

Я сразу вспомнил, чтоимя мое ему еще никто не говорил.

— Пойдем, пока братияутешается, пошепчемся в экклесии, тебе ведь надо было о чем-то меня спросить?

— Мне? — от неожиданностирастерялся я. — Это батюшке моему надо! Он ради этого и приехал к вам!

— С батюшкой твоим мыпосле вечерни побеседуем, — улыбнулся Папа Герасим, — а сейчас пойдем с тобойнекоторые вопросы обсудим!

Мы со старцем встали,помолились, он жестом оставил всех сидеть, а я последовал за ним подблагодатные своды скитской церкви.

ГЛАВА 14. Папа Герасим ия

— Ну что, Алеша? —улыбнулся Папа Герасим, когда мы сели в уголке храма в две стоящие под прямымуглом одна к другой стасидии таким образом, что могли видеть лица друг друга. Вулыбке старца и тихой ласке его взгляда мне вновь увиделись навсегдаврезавшиеся в память черты лица «монаха» Феологоса. — Вспомнил, что хотелспросить?

— Да, батюшка! —сообразил вдруг я. — Сюда ехал, даже и мыслей никаких не было, у меня же естьдуховник — отец Флавиан, я с ним привык уже все вопросы решать. А тут, за этинесколько дней, такие впечатления навалились, что голова кругом идет, даже мойбатюшка, мне кажется, в некотором недоумении...

Во-первых, встреча с«монахом» Феологосом! Неужели это был Он сам?

Старец молча кивнул.

— Но почему мне? Сколькодостойных, чистых душой и телом, подвизающихся в добродетелях, почему не им?Почему такое дерьмо, как я, прости меня Господи за такое слово в святом храме,почему я сподобился такой встречи? У меня голова свихивается от непонимания! Зачто, почему, для чего?

— Я думаю, — неторопливоначал старец, — эта встреча была тебе дана для того, чтобы ты сам, лично убедился,насколько Он близок всем нам, насколько Он человечен, Богочеловек! А ты,получив такой опыт, рассказал бы о нем другим людям, ведь тебе не зря даровандар слова и возможность воплощать этот дар в своих книжках и статьях, которыелюди читают и получают через них возможность теснее познакомиться с Тем, Ктоесть Любовь!

Это твое послушание —воспринимать открытым сердцем все, что открывает тебе Господь, и доносить этодо людей, чьи сердца тоже способны открыться навстречу Ему. Почему Его выборостановился на тебе, я не знаю, да это и неважно. «Богу виднее! Доверяй Ему,Леша!» — вновь улыбнулся мне старец.

— Кажется, я понял, —вздохнул я, — теперь все это надо еще переварить и осознать во всей полноте...Господи! Какая же на мне теперь ответственность лежит, как ее понести?

— С Богом, Лешенька,сынок, только с Богом, — старец утешительно коснулся моего плеча, —«невозможное человекам возможно Богу». Вот и Павел апостол говорит: «...всемогу в укрепляющем меня Иисусе Христе»!

Уповай на помощь Божью,старайся свою часть работы делать старательно, добросовестно, остальное Господьсам восполнит! Проси Его, чтобы тебе стать орудием Его, чтобы не твое страстноечеловеческое естество довлело в исполнении этого послушания, но чтобы отъял Онот тебя всякую самость и сотворил тебя проводником Его любви к прочим людям!Тако и Богу послужишь, и сам спасешися!

— Понял! — сновавздохнул я, и словно что-то мешавшее отошло от меня с этим вздохом. —Благослови меня на этот труд, отче честный, и помолись о моей немощи!

— Бог благословит иукрепит тебя, Алексий! — сказал Папа Герасим, осенив меня крестным знамением. —А ведь есть и еще нечто, волнующее твою душу, так?

— Так и есть, батюшка! —отозвался я. — Очень я запереживал от разговоров, услышанных мною от отцов вэтот приезд. Про последние времена, заражение Афона вторжением мира, про«еврокельи» эти, что номерами отелей станут, про то, что сюда женщин могутпустить... Страшно мне от этого, просто сердце кровью обливается: неужелиГосподь попустит такую великую святыню осквернить?

— Не нам рассуждать осудьбах Промысла Божьего, Алешенька, — вздохнул старец, — что Богом Святой гореуготовано, того она не минует. Только ты вспомни о том, что Он ради нашегоспасения и собственное Тело не пожалел, отдал на поругание и истязание злымчеловекам. Сперва было поругание, а потом и Воскресение во славе! Так и сАфоном будет...

— Трудно мне, батюшка,все это уложить в моем греховном сознании, даже представить себе такого немогу, — тяжко вздохнул я из глубины души.

— Представишь, Алеша, —старец вдруг посмотрел на меня каким-то проникающим насквозь взглядом, — все,что тебе будет необходимо, то и представишь и узришь...

Он встал и сноваулыбнулся, словно окатив меня волной тепла и любви.

— Пойдем, Лешенька!Скоро вечерня, отдохнем перед службой!

Мы вышли из экклесии.

Я был так переполненчувствами и мыслями, требующими осмысления и разложения по полочкам в моейвспученной от их переизбытка голове, что автоматически направился в сторонукельи, где жил еще пару дней назад, и, уходя, услышал голос Папы Герасима:

— Отец Никифор! Ещенемного времени есть до вечерни, пойдем-ка, пошепчемся в экклесии!

«Ага! — успел сообразитья. — Это он так отдыхает!»

Впрочем, я и самотдохнуть толком не успел. Едва прилег на жесткое монашеское ложе в своем«пенальчике», едва почувствовал, как на перегруженное впечатлениями сознаниенакатывает спасительная волна засыпания, как — «то-та-та-та, то-та-та-та» —застучал деревянный молоток в ручной талантос, созывая братию на соборнуюмолитву. Хотя, может быть, полчасика я и продремал...

Вечерня прошла для меняблагодатно-невнятно. То есть мне было необыкновенно мирно, тихо и радостнокак-то, молитва словно сама творилась в моей душе без всякого напряжения воли исознания. Как раз сознание-то и подводило меня всю службу, постоянно норовяуплыть куда-то, где ему явно было бы комфортнее обходиться без меня самого.