Восхождение

Ну, я думаю, вы поняли!

В архондарик я вернулсяв более смиренном состоянии духа, нежели то, в котором я уходил с набережной.

Кстати, в том фильме Никвсе-таки «завалил» своего поклонника-немца из того страшенного кольта.

ГЛАВА 12. Афонская ночь

Не успел я толкомотдохнуть после фотосессии, то есть проглядеть отснятые кадры на дорожномноутбуке, как в гулком коридоре архондарика раздался громкий звон маленькогоручного колокола, по пробуждающему эффекту скорее похожему на корабельную«рынду», и громкий голос архондаричего привычно воскричал:

— Бдению время, молитвечас! Прилежно возопием Богу: «Господи, Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас!»

Пора было идти на малоеповечерие. Выйдя из кельи в коридор, я обнаружил в нем Флавиана, уже закрывшегона ключ свою келью и идущего к выходу из архондарика. Я последовал за ним.

— Отче! Я все думаю промельницу преподобного Силуана. Как насчет завтра, после утренней трапезы,прогуляться туда?

— Если даст Бог дожитьдо завтра, то прогуляемся, Леша! — ответил мой батюшка. — Я уже узнал, у когонужно попросить ключ от церковки, в которой Силуану явился Господь, выйдя изместной иконы в иконостасе.

— Ну слава Богу! —обрадовался я. — Очень уж хочется повидать живьем место подвигов такоговеликого старца!

— Греки на Афонеговорят: «Россия в девятнадцатом веке дала мировому монашеству преподобногоСерафима Саровского, а в двадцатом веке преподобного Силуана Афонского!»

За разговором мы подошлик воротам монастыря, помолились образу великомученика Пантелеимона над входом,приложились к его образу и к иконе Божией Матери под аркой ворот, здесь жеФлавиана остановил с каким-то вопросом молодой невысокий монах. Флавиан махнулмне рукой в сторону храма, я кивнул и, не дожидаясь его, отправился вПокровский храм.

Ну вот так!

В «моей» стасидии ужестоял какой-то озирающийся во все стороны, видно впервые оказавшийся здесь,немолодой паломник в светлом льняном костюме.

«Обидно, досадно, но —ладно!»

Можно было, конечно,помолиться о том, чтобы Господь его куда-нибудь в другое место перевел, ведьэтому паломнику «моя» стасидия еще не так дорога, как мне, но...

«Может быть, ему здесьмолиться нужнее, — подумал я. — Господь ведь знает, что я люблю это место, нораз Он решил поставить сюда этого человека, значит, так всем полезнее!»

Я, уже смирившись, началприглядывать себе другую «точку дислокации», как вдруг паломник в льняномкостюме, увидев кого-то, очевидно, ему знакомого, в другом конце храма, покинул«мою» стасидию и, перейдя туда, встал рядом со своим знакомым.

Я еще постоял немного,проверяя — точно ли Господь благословляет меня занять мое любимое место, и,увидев, что все проходят мимо «моей» стасидии, не занимая ее, «с чувствомглубокого удовлетворения» водрузил свою плоть на вожделенное седалище ивозблагодарил Бога, балующего Своих непослушных детей даже в таких мелочах...

Повечерие пролетелопочти незаметно, молился я, надо признаться, достаточно рассеянно, образыпережитого за последние дни все время вставали перед глазами, множество новыхмыслей, новой духовной информации роилось у меня в голове, и я никак не могсосредоточиться на словах молитв. В общем, я вышел из храма весьма недовольныйсамим собой.

Начинало темнеть. Оглядевшисьи не найдя в зоне видимости Флавиана, я не торопясь вышел из ворот монастыря,прошел по длинной прямой аллее, спускающейся к архондарику, и, решив сегодняуже не беспокоить батюшку, отправился прямиком в свою келью.

Ветра не было, морепочти неслышно плескалось о прибрежную гальку, вдали в темноте поблескивалиогоньки курортных городков на побережье Ситонии, там уже начинался курортныйсезон. Кратко помолившись перед иконами, висящими в изголовье моей кровати,пожелав Божьего благословения на сон грядущий Иришке с детками и всем, кого япомню и люблю, я лег на свою простую, достаточно жесткую койку и моментально«отрубился».

Ночью я проснулся откакого-то не сразу распознаваемого, но раздражающего своей назойливостью звука.Прислушался, где-то внутри моей головы отдавалось: «Думц! Думц! Думц! Тр-р-р-р!Думц! Думц! Думц...»

Словно дискотечныйдебилизирующий рейв, от которого, как еще юморист Задорнов очень точно сказал,«извилины мозга слипаются, а нижняя «чакра» начинает вибрировать». Следуя привычкесразу анализировать происходящее, спросонок пытаюсь понять происхождение звука.Может, это работающий дизельный двигатель?

Смотрю на часы — два «схвостиком» ночи, в это время уже никакой двигатель не должен работать, да извук не вполне похож... Вчера вечером рабочие, живущие на первом этажеархондарика, явно отмечали какое-то событие, может быть, они заотмечались иврубили на магнитоле эту дурь на полную громкость? Да нет, ну не совсем же онисошли с ума и перестали дорожить хорошо оплачиваемой работой, чтобы так себявести? На всякий случай я высунулся из окна — звук послышался громче, но явноне со стороны первого этажа, да и в окнах у рабочих не было света...

Попытался опять уснуть,повторяя в уме молитву. Не выходит! Этот проклятый «думц» просто долбит помозгам! Оделся, вышел в коридор, звук притих, но не пропал. Вышел на балкон,смотрящий, как и окна моей кельи, в сторону моря, — звук заметно усилился.Вгляделся в темноту моря. Вдалеке все так же виднелись огни курортных городковвторого «пальца» Халкидиков — полуострова Ситонии. Кажется, звук шел оттуда...

Стоп! Меня осениладогадка — а вдруг это и вправду дискотека? Да, да, да... Я ведь где-то читал,что в тихую погоду на западном побережье Афона слышны дискотеки Ситонии!

Ох! Ни... чего ж себе! Воттак «исихия» («тишина» по-гречески)! Бедные монахи! Ведь сейчас многие из нихкак раз творят келейную умную молитву... Вот ведь «рогатая» мерзость! Ну, нетак, так эдак — лишь бы нагадить монахам, лишить их возможности уединеннойтишины, в которой лучше всего слышен тихий голос отвечающего на молитву Бога!

«Думц! Думц! Думц! Думц!Тр-р-р-р-р-р! Думц! Думц! Думц, думц!»

Уснул я лишь через час,приняв таблетку «от головы».

Еще через полчаса вкоридоре архондарика зазвенел колоколец и звонкий голос архондаричегопрокричал:

— Бдению — время,молитве — час! Прилежно возопиим Богу: «Господи, Иисусе Христе, Боже наш,помилуй нас!»

Подскочил я, наудивление, бодрым, словно и не сражался полночи с этим проклятым «думцем»,прислушался — было тихо. Быстренько умылся, оделся в «приличное» и вышел изархондарика.

Как описать афонскуюночь, напоенную запахами цветущих растений, сверкающую на тебя мириадами яркихбриллиантовых звезд из звонкой темноты такого близкого южного неба!

Как описать этотволнующий путь по ночной, фантастически красивой дороге от архондарика к открытымстарым воротам Пантелеимона, сделанным из окованных толстым железом крепкихдеревянных досок, с мерцающей над ними в куполе крыльца лампадой!

Гоголя бы сюда, НиколаяВасильевича, с его великим даром слова и такой же великой верой во ХристаГоспода! Вот кому бы описать сказочное волшебство афонской ночи, а не мне,жалкому «бумагомараке»... Но, видно, на «безгоголье» придется пробовать мнесамому.

Терпите!

Когда глубокой ночью тывыходишь из длинного, просторного и гулкого коридора архондарика, слабоосвещенного редкими «дежурными» фонариками, шагая по хорошо подогнанным друг кдругу, крупным каменным плиткам отшлифованного прошедшим столетием пола...Когда ты открываешь старинную крюковую защелку на покрытой многими слоямикраски дощатой входной двери, изнутри скрепленной, подобно древним иконам,тремя врезанными «ласточкиным хвостом» перемычками, распахиваешь эту дверь иделаешь шаг за порог, то сразу оказываешься в совершенно невероятном, абсолютнонеземном (в привычном нам понимании), волнующем и одновременно успокаивающеммире.

Лунное освещение создаетневообразимую игру теней и бликов на монастырских зданиях, каменных плитах илибрусчатке дорожек, космических «ракетах» кипарисов, разлапистых чашах выстриженныхв середине олив, каких-то неизвестных мне благоухающих в ночи кустов икустиков. Чего стоит только лишь одна громадина столетней сосны, с какой-то«африканской» раскидистой кроной, встревоженным великаном стоящей у поворотадорожки от архондарика на длинную, прямую как стрела аллею, ведущую ктаинственному отверстию ворот в величественной и торжественной крепостной стенемонастыря.