Восхождение

— Феологос! — вздохнув,ответил я.

— А кто этот Феологос? —переспросил схимонах. — Он здешний или там, в России?

— Это Лешкино оченьличное, отче, — ответил за меня Флавиан, — не стоит об этом.

— Ну прости, — смутилсясхимник, — я не знал...

— Да что ты, ничего! Этоты меня прости за смущение, отче! — смутился теперь я.

— Так, братие! — поднялпалец Флавиан. — Если не ошибаюсь, то это к службе звонят!

За окном «каптерки» раздалсязычный звук монастырского колокола.

— Сегодня служба в твоемлюбимом Покровском храме, — с улыбкой похлопал меня по плечу отец схимонах.

— Слава Богу! — сискренней радостью воскликнул я.

ГЛАВА 11. Покровскийхрам

Покровский храм!

Большой, широкий идлинный вглубь — от входа до алтаря — с двумя рядами соединенных спинкамистасидий, что стоят между украшенных с четырех сторон иконами опорнымиколоннами. Храм разделен на два неравных по ширине придела: справа болееширокий — Покровский, слева, поуже, — Святого благоверного князя АлександраНевского.

Светлый и напоенныйвоздухом днем, загадочный, словно распахнувшийся в глубину бездонного небаночью, гулко откликающийся на шаги толстенными досками пола. С ажурным золотомиконостасов и киотов, богато изукрашенными окладами чудотворных икон,увесистыми гроздьями паникадил и своей неповторимой, тонко ощущаемой атмосферойнепрекращающейся молитвы. Словно сам храм, или его хранитель ангел, иливходящие в него через свои святые образа угодники Божьи не прекращают в неммолитвенного предстояния перед Творцом даже тогда, когда храм покидаютзакончившие службу монахи.

В Покровском храме естьу меня любимая стасидия, стоящая лицом к алтарю, в приделе благоверного князяАлександра, прямо перед большим проскинитарием — увенчанным сенью столиком,напоминающим алтарный жертвенник, со стоящими на нем серебряными ковчегами смощами святых, чья память празднуется на текущей неделе. В мой первый приезд вцентре проскинитария стоял нехитрый ковчег с главою преподобного афонскогостарца Силуана, но в этот раз...

Как мне сказали, нектоблагочестивый паломник, кажется даже получивший от преподобного Силуанаблагодатную помощь по молитве перед его честною главой, в знак благодарностисвятому создал прекрасный драгоценный ларец, изукрашенный самоцветами, вкоторый и переложили честную главу преподобного, и, ради сохранности ларца,убрали его в параклис (маленькую церковку), используемый как хранилище святыньи открываемый лишь для поклонения этим святыням паломников.

Так что...

Ну, значит, так надо!

Чтобы попасть вПокровский храм, необходимо подняться по семи лестничным пролетам, три изкоторых, начинаясь на северной стороне центральной площади монастыря, проходятпо открытой части здания и приводят к площадке с фреской. Она изображаетколенопреклоненную молитву старца Силуана, у которого (на фреске) зацелованмолящимися весь локоток правой руки.

Затем лестницапродолжается внутри здания келейного корпуса, поднимая вас через три этажа начетвертый и приводя на площадку с тремя дверями: прямо — в тот самый параклиссо святынями, направо — на балкон с великолепной панорамой всего монастыря нафоне моря и налево — в сам Покровский храм.

Войдя в высокиезастекленные двери, вы попадаете в высокий гулкий коридор с висящими по стенамна вешалках монашескими мантиями и рясами, и, пройдя его, сквозь вторыестеклянные двери попадаете в сам храм. Точнее, в некий особый благодатныйвозвышенный мир, возвышенный не только над поверхностью земли, но и над всеюсуетностью лежащего в его подножии земного бытия.

Вечерня была обычной,будничной, пронеслась незаметно, я даже не успел захотеть присесть и простоялвсю службу в любимой стасидии с поднятым вверх сиденьем. Только-только настроилсебя на молитву, и уже — отпуст! Ну да ладно, ночь впереди, даст Бог —помолимся!

Когда я, перецеловав всеполюбившиеся мне еще в первый приезд иконы, спустился наконец одним изпоследних на площадь, лежащую между соборным храмом-кириаконом ВеликомученикаПантелеимона и увенчанным самой красивой на Афоне колокольней зданиемтрапезной, дверь в трапезную уже была открыта. Большинство братии и паломниковуже заканчивало рассадку за большими деревянными столами, на такие жевнушительные деревянные лавки по местам, указываемым деловитыми «трапезниками».

Едва я занял указанноемне место за паломническим столом, как зазвучала молитва, священническоеблагословение пищи, и началась трапеза, сопровождаемая чтением жития дневногосвятого, гулко отдававшимся эхом в огромном, на три четверти пустом, зданиитрапезной.

Кормили просто, но, каки за утренней трапезой, давали первое, второе и десерт (обычно в афонскихмонастырях трапеза бывает дважды в день, после литургии утром и после вечернивечером).

На первое быликлассические русские щи со сметаной, на второе макароны с подливкой из овощей,кусочек сыра, чай, яблочное повидло, очень вкусный пшеничный хлеб собственнойвыпечки и всегда стоящие на столе в мисках из нержавейки великолепные солено-подкопченныечерные маслины.

Вкус... Этого не передать,это не «Критикос» какой-нибудь! Это можно только ощутить самому и только замонастырским столом.

Дождавшись после трапезына площади Флавиана и увидев, что он взят в пленение еще одним пантелеимоновскиминоком, которого во Флавиановой спортивной сумке ожидал присланный из Россиипакет с книгой, я быстренько благословился у своего батюшки на фотосессиюмонастыря со стороны набережной. Это единственная зона, откуда разрешаютснимать Пантелеимон без специального «благословения», и, чтобы не упуститьвечернее освещение, с возможно приличной скоростью я зашагал в сторонуархондарика за фотоаппаратом.

Фотосессия удалась!Правда, я едва не искупался в море, почти уже кувыркнувшись в него с высокогопарапета, ограждающего набережную, когда тянулся захватить в кадр весьмафотогеничный балкон на фоне купола колокольни. Но для настоящего искусства этомелочи!

Зато я «забабахал» такиепанорамы монастыря с конца пристани-арсаны широкоугольным объективом! А чайка,«схваченная» телевиком около печной трубы на крыше архондарика! А шикарнаяполупрозрачная тень в гроте со святым источником!

О! Отщелкав с полторысотни кадров своим «Кэнон 1000Д», я чувствовал себя почти Вадимом Гиппенрейтером,спускающимся с отснятого им собственноручно изготовленной деревянной камеройогнедышащего камчатского вулкана...

И тут!..

Мимо меня прошел высокийсухопарый монах, лет так около пятидесяти с небольшим, в надвинутой на очкивязаной черной шапочке, серьезных горных кроссовках, с рюкзачком на плечах. Ана груди у него висел...

О! Нет, это надообрисовать поярче!

Был такой фильм,американский, «Трэ амигос» — то есть три товарища по-испански. Там триголливудских актера, снимавшихся в вестернах в конце девятнадцатого века вролях героев, приехали в глухую мексиканскую провинцию, думая, что ихпригласили показать шоу со стрельбой и гарцеванием на лошадях.

И попали в лапыабсолютно реального бандита Эль Гуапо (кажется, это имя переводится как-тонеприлично), который вынуждает одного из них, по имени Ник... стреляться на«ковбойской» дуэли с немцем — летчиком-контрабандистом, поставлявшим этомуГуапе оружие.

Причем снемцем-киноманом, выросшим на вестернах с этим самым Ником и с детствамечтавшим не только научиться, подобно Нику, крутить кольт на пальце, но истрелять из этого кольта не хуже своего кумира. Сами понимаете, когда ему представиласьвозможность посоревноваться...

Словом, ставят бандитыбедного актера в его опереточном мексиканском «прикиде» против реальногострелка-контрабандиста, и тут один из эль-гуаповских «шестерок», увидевблестящий хромом с перламутром револьверчик Ника, забирает у него эту игрушку иподает актеру здоровенный тяжелый кольтище, произнося при этом: «Выкинь этуписюльку, умри с револьвером, из которого стреляют настоящие мужчины!»

Так вот! «Никонище» сгромадным объективом, висевший на груди у того высокого монаха, напомнил мне тосамое, из чего «стреляют настоящие мужчины», а мой «кэнончик»,соответственно...