Восхождение

— Лао Ди?! — воскликнуля. — То есть отец Димитрий?

— Точно! — удивился отецАлександр. — А вы его знаете?

— Три дня назад вСемионовской келье познакомились, — ответил Флавиан, — он там для нас мастер-класспо чайной церемонии устроил. Алексей, мне кажется, сразу горячим сторонникомгун-фу-ча стал!

— А что? Между прочим, вчайном листе содержится пятьсот восемьдесят четыре микроэлемента, стольких ни водном растении больше нет! — откликнулся я. — Это мне сам авва Димитрий сказал!

— Ну, тогда пошли этимикроэлементы в «исинском» чайничке заварим! — засмеялся схимонах Александр.

— Пошли! — со вздохомподнявшись со стула, согласился Флавиан.

«Каптерка» схимонахаАлександра оказалась достаточно просторным помещением, с балконом и отдельнымтуалетом (что немаловажно при серьезном чаепитии). Увидев на столе уже знакомыйчайный столик чабань со стоящими на нем «правильными сосудами», я удовлетворенноотметил: «И здесь воссиял свет просвещения «великого Лао Ди»!»

Отцы снисходительноулыбнулись.

Когда настоящийсеверофудзянский улун был заварен и налит по чашечкам уже примерно почетвертому разу, благоговейную тишину чайного действа нарушил Флавиан:

— Я заметил, отче, —обратился он к отцу схимонаху, — за эти полтора года вы многое успелиотреставрировать и отстроить заново!

— С Божьей помощью,отче! — ответил отец Александр, прихлебывая чай из пиалушки. — Кризис этот,конечно, несколько расстроил наши планы на реставрацию, но в целом процесс идетстабильно. Ты бы видел, какой теперь у нас келейный корпус! Сплошной евро-стандарт!Кельи отделаны по высшему классу, с отоплением, с умывальниками! Не хуже, чем вВатопеде!

— Да! — подтвердил,кивнув, мой батюшка. — В Ватопеде круто, сам видел! А вообще-то, как тымыслишь... Монахам-то оно надо, это самое «евро»?

— Да знаешь, отче, — поставивчашечку на чабань, ответил схимонах, — ты, честно говоря, прямо в десяточкупопал! В самое больное мое место! Я с этим вопросом и сам никак не разберусь.Ведь и Сергий Радонежский, и Серафим Саровский, и наш Силуан Афонский безвсякого «евростандарта» спасались и святости достигали. Уже не говоря пропустынников и отшельников, включая здешних «карулиотов» (отшельников, живущихна труднодоступных скалах афонской Карули).

Даже, напротив, всятрадиция монашеского подвижничества категорически противится излишнему комфортудля монахов, считая этот комфорт явлением расслабляющим, обмирщвляющим,пагубным для аскетов, чей девиз относительно плоти точно выражен батюшкойСаровским Серафимом: «угнетаю угнетающего мя».

А нынешняя жизнь вмонастырях, причем как на Афоне, так и в России, да, возможно, и по другимместам, все больше тяготеет к удобствам и комфорту вроде бы для того, «чтобымирские заботы не отвлекали от духовной жизни»! Центральное отопление иводопровод давно отменили колку дров и таскание воды из колодцев, не говоря ужепро теплые туалеты, электроплиты и холодильники.

Вы ведь читали в житии,сколько мешков муки старец Силуан на своих плечах по лестницам на мельницеперетаскал? Сейчас этого не нужно, муку готовую покупаем, а сама мельницазаброшенная стоит. А если и нужно грузы куда-нибудь наверх поднимать, то сейчаскаких только электроподъемников не придумано! Только кнопки нажимай!

Потихоньку превращаютсямногие монастыри из обителей подвига в этакие «дома молитвы и отдыха», иновоприходящие в них братия часто ищут не такое место, где наставники молитвысильнее или богослужения благодатнее, а такое, где удобств больше, трапезаобильнее и разнообразнее, где настоятель мобильники не запрещает,аудиовидеоплееры да ноутбуки!

Поэтому, как уже многиемонахи-греки мне говорили, сейчас греческие юноши не очень-то в дальние скитыда бедные монастыри идут, больше норовят в большие, прибрежные обители, гдепосытнее да покомфортнее и куда родственникам проще приехать их навестить.

Ты думаешь, почемусейчас почти все греческие монастыри к себе русских послушников брать начали,ведь еще недавно не было так? А сейчас практически в каждом из афонскихмонастырей — где двое, где пятеро, а в Дохиаре около десяти русских иноковподвизаются! Карули недавно и вовсе русской стала, после того как там последнийиз сербских монахов скончался!

Причем если из деревеньгреческих еще приходят молодые ребята на Афон и остаются, то из Афин илиСалоников редко кто больше года на Святой горе удерживается — очень ужизнеженная миром нынче молодежь пошла! Для них уже и «еврокелья» недостаточнокомфортна.

— Однако грустно! — невыдержав, вздохнул я.

— Не то слово, Алексей!— с болью в голосе отозвался отец схимонах. — Глядя, как наша обитель и другиеафонские монастыри все комфортнее обустраиваются, я уже не раз думал — а длямонахов ли строим? Не пойдут ли наши строительные труды на потребу греховномумиру, когда он сюда, как отцами предсказано, перед концом ворвется?

Не станут ли эти«еврокельи» номерами отелей и «апартаментами»? Не грядет ли уже это время стольскоро, что и помолиться-то как следует не успеем в этих строительных заботах?Не для того ли и мир сейчас столь щедро все эти строительные работы спонсирует,под предлогом заботы о сохранении Афона как всемирного культурного наследия?

Ведь один толькоЕвросоюз уже сколько миллионов евро сюда загнал, не считая других, получастныхи частных фондов и «благотворителей»! Все ли они так во Христа уверовали, чтогромадные деньги на ремонт афонских монастырей сюда переводят? А не является лиэто для многих из них перспективным вложением средств в будущий туристическийбизнес? Ведь по законам того же Евросоюза, если его средства в какой-либонедвижимости некий процент превышают, то Евросоюз на эту недвижимость правособственности предъявить может!

С другой стороны, раз даетнам Господь возможность отремонтировать все получше, так разве не должны мы,монахи, эту возможность сполна использовать? Где тут грань, за которуюпереходить нельзя? Вот и крутятся в голове все эти мучительные для менявопросы, и не нахожу я пока на них ответов, отцы!

— Да уж! Нарисовал ты,отче, таких «страшилок», что я теперь спать не смогу! — откровенно загрустил я.

— Знаешь, отче, —неторопливо заговорил Флавиан, повернувшись к отцу Александру, — я так думаю,что чего уж Господь нам во спасение пошлет, того мы отвратить не сможем, как быни хотелось. Главное — помнить, что все, что к нам извне приходит, есть лишьпроявление Его Божественной к нам любви, каким бы оно скорбным для нас ни было!

— И ГУЛАГ сталинскийтоже? — не утерпев, вставил я.

— И ГУЛАГ тоже, Леша, —ответил Флавиан, — я и сам вместить этого не способен был, пока не изучилподробно состояние церковной и мирской жизни в России перед революцией. Пока неувидел, какой ужасающий уровень бездуховности, а порой и просто безверия царилв среде русского духовенства и монашества, не говоря уже о мирянах.

А Господь все этодуховное болото так встряхнул, что многие безбожники от скорбей да мучений влагерях взмолились да покаялись и от всей души к Богу обратились!

— Ну а те, кто веру имелтогда, кто пострадал вообще невинно? — не мог я успокоиться.

— Те, кто за верупострадать сподобился или невинно гонения со смирением претерпел, те вообще отБога венец славы мученический получили! Мы им теперь молимся и их ходатайстваза себя перед Господом просим, новомучеников и исповедников российских!

Наше дело — исполнятьБожью заповедь любви везде, куда бы нас Господь ни привел. В миру ли, вмонастыре или в лагере, в каких бы внешних обстоятельствах мы ни очутились, итогда Царство Божие будет «внутрь нас»!

— Понял, отче! —смирился я с неоспоримой логикой батюшкиных слов, — ты прав, как всегда...

— Дело не в моейправоте, Леша! — спокойно продолжал Флавиан. — Дело в непостижимом для нас, нонепреложно благом Промысле Божьем! Надо искреннее доверять Богу и несомневаться в Его любви к нам, этой любви недостойным!

— Ну да! — вспомнил я. —Он мне также сказал: «Богу виднее, доверяй Ему...»

— Кто сказал? — не понялотец Александр.