Страница 49 из 77
Нет, не плохо! Это совсем плохо. Обделались всем отделом. Вот так операция! Тело отыскать и эвакуировать, что ли? Так его ведь и не найдешь теперь. Да и Прыгать с мертвецом – ошалеешь. Послежизненная активность – вещь загадочная. Неугасшее сознание такие наводки даст, что…
Козлы! Вот сука этот Корец, на совесть связал. Ментяра чертов!
Катя попеременно шевелила то кистями, то ступнями, стараясь не дать затечь рукам и ногам. Экая глупость. Полностью провалились. Похоже, первый раз отдел так лоханулся. И ты, товарищ сержант, виновата. Ну, не только ты. Не оправдалось упование на обычную фронтовую неразбериху. Вот попадешь на такого Кореца – и амба. Никакая импровизация не поможет. Воин, конечно, молодец, только уж очень не вовремя.
С другой стороны, какой смысл здесь разлеживаться? Заданию все равно конец. Можно уходить прямо сейчас. Конечно, возвращаться стреноженной по ногам и рукам стыдновато. Всласть посмеются коллеги. Но задание‑то провалено стопроцентно. Как же это получилось?
Возможна путаница? Вдруг краснофлотец Чоботко проявил малодушие и осознанно перебежал к немцам? А свои документы честно погибшему краснофлотцу подсунул? Здесь, конечно, еще не передовая, но всякое могло получиться. Лейтенант Володя и бдительный Корец такой некрасивый поступок могли все‑таки проморгать. Они незаменимого гениального Ленчика и помнят‑то слабо. Привыкнуть не успели – убит парень. Бывает. Или наоборот? Неужели кто‑то к немцам по документам Чоботко попал? Нет, фотографии экспертизу прошли. Ушастый студентик и господин в дорогом пальто на фото, снятых в 60‑х, один и тот же череп на шее таскали. Вряд ли экспертиза ошиблась. А где ошиблись? Мог позже в плен попасть? Или три дня назад не убили, только ранили? Контузия?
Канонада на северной окраине и в центре обороны слилась в сплошной гнетущий гул. Немцы уже форсировали Северную бухту, зацепились в районе Воловьей балки. Упорно атакуют в IV и III секторах. Скоро здесь начнется.
Сквозь дыры в брезенте, завешивающем лаз в нору, заметно светлело небо.
Как же его найти? На эксгумации настаивать глупо, сразу к обрыву поставят. Да и кто знает, где его прикопали. Не до почестей сейчас. Куда они донесение о потерях должны отправить? В Манипуляторный отряд? В штаб сектора? Можно попробовать узнать…
Поздно. Катя хоть и ждала, но сунулась щекой в камень, – серия 105‑миллиметровых легла метрах в пятистах. Немцы начали артподготовку по I и II секторам.
Пора драпать. Пусть счастье улыбнется бойцам морской пехоты и Приморской армии, но сержант Мезина постарается умереть попозже и в другом месте.
– Подъем! – Лапа Кореца ухватила «посыльную» за ремень, стягивающий щиколотки, и выволокла из каменной норы. – Заспалась? Вставай, в штаб отправим. Давай копыта развяжу…
Катя не без труда выпрямилась. Снаряды рвались где‑то в стороне балки Бермана, но все равно здорово хотелось пригнуться.
Из блиндажа вышел лейтенант, за ним выбралась докторша. Лейтенант ей что‑то тихо сказал, поправил каску на молодой женщине. Военфельдшер Мотя умоляюще смотрела ему в глаза.
– Так, Окунев, проводишь товарища военфельдшера и задержанную до монастыря. С задержанной поосторожнее. Сдашь ее коменданту госпиталя, вот сопроводительная записка и ее документы. Пусть в город отправят. Сам останешься, проверишь, чтобы наших эвакуировали нормально. Задача ясна?
– Так точно, – солдатик молодцевато подправил на плече винтовку.
Катя дернула носом. Конвойного ей выделили неубедительного: и по возрасту сопляк, и ростом не задался, приклад ему под коленку тычется. На тощей шее грязная повязка, похоже, чирьи. Всего и гордости – тельняшка в расстегнутом вороте.
– Давайте, пока всерьез не началось, – напутствовал лейтенант.
– Володь… – всхлипнула врачиха.
– Свяжусь, – буркнул лейтенант. Ему было явно неудобно.
– Давай, доброволка, – Корец подпихнул пленницу. – Может, выпутаешься. Счастливо.
– Мерси за пожелание, – сказала Катя. – Может, руки мне спереди свяжешь? А то я нос разобью.
– Ничего. Ты вон какая зеленоглазая. И без носа кого хочешь охмуришь.
– Ну, ладно. Будь жив.
* * *
Фельдшер Мотя все оглядывалась. Рядовой Окунев и Катя делали вид, что не слышат сдержанных всхлипываний. Катя смотрела на бесконечное море и в очередной раз удивлялась странности мироздания: вот лейтенантик, парень спокойный и симпатичный, но ничего такого особенного. А эта Мотя – дамочка довольно видная. Лицо правильное, жгучая брюнетка. Юбка новая, сапоги яловые, даже губы подмазаны. К тому же военфельдшер – это вам не ерунда какая‑нибудь, по «кубикам» натуральный лейтенант. Ей бы с полковниками дружбу водить. А тут по лейтенантику Володе страдает. А ведь даже на беглый взгляд видно, что постарше лет на пять.
– Низом пойдем, – буркнула Мотя и звучно высморкалась. – Там, если накрывать начнут, залечь можно. Окунев, ты за сучкой в оба глаза приглядывай.
– Пригляжу, – посулил боец. И взял винтовку на руку.
– Что на меня смотреть? – буркнула Катя. – Пошли быстрее. Там, на высотах, круто заворачивается.
Боец и докторша одновременно глянули на север, – со стороны Золотой балки и Федюхиных высот доносился грохот яростного боя. С приморской, относительно тихой полоской не сравнить.
– Радуешься, бляхудра белобрысая?! – Мотя вдруг заскребла ногтями по кобуре, с неожиданной силой пихнула «диверсантку» к обрыву. – Никогда вам здесь не пройти, шакалы фашистские!
Катя с изумлением увидела знакомый ствол «ТТ». Он снова прыгал, но теперь в опасной близости от ее груди.
– Товарищ младший лейтенант! – обеспокоенно проговорил Окунев. – Пусть в штабе разберутся.
– Сами мы разберемся! – Губы докторши некрасиво поджались. – Может, я последний день живу! Может, меня разорвет сегодня! Что, я должна одним воздухом с этой шлюхой продажной дышать?!
– Давай стреляй, – пробормотала Катя. – В последний день как своих не пострелять? Может, фрицы испугаются.
Мотя закусила губу, ее большой палец с явным усилием взвел курок пистолета.
Мысль Прыгнуть в последний момент почему‑то не возникла. Катя лишь представила, как тело само делает шаг вперед, пытаясь уравновесить толчок в грудь маленького 7,62‑миллиметрового кусочка металла. Потом тело полетит вниз, слабо перебирая ногами. Долго будет лететь.
– Товарищ военфельдшер, что я лейтенанту доложу? – пискнул Окунев.
Мотя резко опустила пистолет.
– Так веди эту сволочь, что встал столбом?!
Боец пихнул Катю прикладом.
– Вперед, предательница!
Катя успела глянуть на море, – первые лучи солнца уже показались из дымки горизонта. Она сплюнула в это безразличное сияние, за что схлопотала еще один тычок прикладом.
– Поосторожнее, личное оружие разобьешь, фурункул боевитый.
– Вот стервоза, а? – изумился Окунев. – Еще подначивает.
– Веди, или я ее точно пристрелю, – Мотя неумело, но длинно выматерилась.
Спустились с отрога. Катя цеплялась штанинами комбинезона за колючие кусты. Идти со связанными руками было неудобно. Пора кончать с этим цирком. Комбинезон на спине промок от пота, – на обрыве на миг стало по‑настоящему жутко. Всегда подозревала: эти врачихи хуже любого СМЕРШа.
В небе снова загудело, – к городу шли бомбардировщики.
Тропинка с вершины вывела к узкой балке, склон которой зарос густыми кустами, щедро прореженными старыми и свежими воронками. За гребнем легла серия гаубичных снарядов. Конвоиры и подконвойная присели.
– Прямо по дороге бьют, – обеспокоенно пробормотал Окунев. – Как бы не накрыло.
– Иди‑иди! – прикрикнула строгая Мотя. – Поднимаемся к дороге.
– Тут три тропинки, куда поднимаемся? – поинтересовалась Катя.
– Между воронками.
– Тут везде воронки.
– Фашистка тупая, – Окунев шагнул вперед.
В небе угрожающе засвистело. Все пригнулись, Катя зацепила носком ботинка ступню Окунева, боец растопырил руки и плюхнулся на каменистую тропинку. Катя наступила на винтовку, одновременно без снисхождения заехала конвоиру ногой по почкам. Бедняга замер, парализованный болью. Катя развернулась, увидела потрясенное лицо Моти. Рука военфельдшерицы лишь тянулась к кобуре. За склоном грохнул разрыв. Мотя пригнулась, развернулась и кинулась бежать. Довольно резво. Катя настигла ее только у кустов, ударила по ногам. Полетев на землю, Мотя наконец оторвала руку от кобуры, распростерлась, прикрывая ладонями голову в каске.